Также есть ещё довольно много пограничных, комбинированных сущностей и ведомств, которые сочетают в себе черты научные, образовательные, бюрократические и прочие разные. Есть пресс-служба, есть университетское издательство и редакция научного университетского журнала, есть университетская библиотека,и всюду кишат, суетятся всевозможные сущности. Есть специфические редакционные, издательские, библиотечные сущности, есть комбинированные сущности. Все эти различия знать не так уж важно, важнее понимать, кто перед тобоймелкая сошка или архонт.
В этой сложной многомерной системе, полной разнообразных связей, я былапризраком, забросившим диссертацию аспирантом, нижним чином преподавательской сущностиассистентом на кафедре философии в техническом вузе, и по совместительству техническим секретарём выпускаемого этим вузом ВАКовского журнала. Мелкая сошка, призрачная сущность, скользящая по коридорам университета. Почти невидимое, полупрозрачное существо, которое каждое утро входило в калитку и оказывалось на территории могучей силы Науки и Образования.
3
У калитки, ведущей на территорию университета, всегда стояли нищие и просили милостыню. Они ждали, что учёные изобретут что-то, что избавит мир от нищеты и сделает всех равными, ждали, что учёные изобретут что-то, что вернёт им дом, что сделает так, чтобы никто больше никогда не голодал. Вместо этого в научных институтах и лабораториях университета изобретали сложные, невиданные доселе технологии, с помощью которых можно делать оружие. Люди стояли у калитки, просили милостыню и ждали, что для них изобретут счастливое Будущее, а вместо этого учёные изобретали способы, какими можно их всех убить. Не так буквально, конечно. Например, они изобретали, как можно сделать из ничего, из пыли, какие-то огромные и сложные детали. А для чего будут эти детали? Например, для оружия, потому что так хочет Государство. Но можно было бы, пожалуй, пустить их на что-то другое: построить общий дом для человечества на Марсе, разбить там город-сад и поселить всех нищих. Они бы сидели там на крылечках своих домов и смотрели на красные несущиеся облака.
У меня бывали группы, собранные исключительно из иностранцев: китайцев, африканцев и ребят из бывших союзных республик. Я преподавала там философию на смеси русского, английского и языка жестов. Среди этих ребят наверняка были те, кто приехал учиться в Россию, чтобы получить Будущее, те, кто не понаслышке знал, что такое бедность. На первом занятии в одной из таких групп ребята написали мне сочинение-знакомство о себе, о том из какой страны они прибыли, на кого учатся, что они слышали о философии, какие темы им было бы интересно изучить, чего хотят от наших занятий. Это был у меня такой идиотский педагогический экспериментпопросить написать такое сочинение, чтобы по нему понять, что интересует ребят, как лучше построить наш курс, и главноепонять, насколько они вообще владеют русским языком и могут связно излагать свои мысли. Большая часть группы такое сочинение написать в принципе не смогла. Только один африканец, сын философа, смог написать немножко на английском языке, и несколько человек из бывших союзных республик смогли написать пол странички на русском. Одна таджикская девушка написала на корявом русском примерно следующее: «Я поступила учиться на инженера-строителя, но моя мечтаделать пиццу. Я хочу, чтобы моя пицца была хорошая, чтобы она нравилась людям. И я верю, что однажды я осуществлю свою мечту и буду делать пиццу». Я дома читала это сочинение и плакала, и весь семестр чувствовала себя полным дерьмом, что преподаю им философию.
Это очень сложнопреподавать философию и не чувствовать себя полным дерьмом.
Сразу за калиткой находятся административный корпус и церковь. При этом университете есть свой домовой храм в древнерусском стиле с элементами модерна. Я пару раз заходила в него, молилась и плакала. По моему рассказу может сложиться впечатление, что я во время работы в университете только и делала, что молилась и плакала, металась, так сказать, как Ахматовамежду будуаром и молельней, то есть между университетской аудиторией и молельней. Но в церкви я была всего раза два, а вот на рабочем местеплакала действительно не редко. Именно в то время очень трудно и медленно подходил к концу мой первый брак.
В красно-коричневом административном корпусе располагалась редакция журнала, в которой я работала техническим секретарём. У меня был ключ от комнаты редакции, внутри было моё рабочее место рядом с компьютером. Это была светлая, спокойная, тихая комната. Через неё можно было пройти в следующую комнату, где работал Леонид, молодой парень, закончивший Горный институт. У него в этой смежной комнате было такое же рабочее место, как у меня. Он был секретарём серии «Наука и образование», а я была секретарём серии «Гуманитарные и общественные науки». Мы только здоровались и прощались, и никогда не разговаривали. Я догадывалась, что Леониду не очень-то нравится моё поведение: в отличие от него я была совместителем, и моя основная работа была преподавательская, поэтому изначально было оговорено, что я буду работать в свободном режиме, приходить, когда у меня нет пар, и уходить, когда мне будет нужно. Леонид сидел в редакции полный рабочий день, а я ходила очень свободно. Частенько вообще приходила на час и уходила, если мне удавалось сделать все дела и я чувствовала, что никакой рабочей необходимости в моём дальнейшем присутствии в редакции нет. При этом свободном графике я всё успевала, всё делала в срок, контролировала кучу одновременно протекающих сложных процессов. У меня всегда было что-то вроде ощущения вины перед Леонидом от того, что он видит, что я хожу, как хочу, а он всегда в редакции, поэтому и старалась особо с ним не разговаривать.
В редакции стояли комнатные цветы, я их поливала. В воздухе было видно, как пылинки кружатся в солнечных лучах. Там всегда было медленное, тихое, солнечное время. Почему-то я помню помещение редакции именно весной и летом, в моих воспоминаниях за окнами всегда зелень, всегда светит солнце, хотя я проработала там несколько лет и застала разные сезоны.
Когда меня спрашивали, кем я работаю, я обычно отвечала«девкой-чернавкой». Почему-то именно с этой древнерусской профессией у меня ассоциировались мои обязанности технического секретаря. Я вела почти весь процесс подготовки журнала: переписывалась с авторами и направляла их статьи научному редактору, потом рецензентам, потом литературному редактору, координировала все инстанции, верстальщика, издательство и пр. Проводила собрание редколлегии. Делала кучу бумажной работы со всеми этими заказ-нарядами, накладными, служебными записками, актами о списании, квитанциями на оплату (журнал, как и многие другие в то время, печатал статьи сторонних авторов, которым срочно была нужна ВАКовская публикация, за деньги), готовила финансовые отчёты, вела кучу таблиц. И, как ни странно, мне всё это было легко. Мне, пожалуй, нравилось так работать, почему бы и нет. В конце каждого редакционного цикла появлялся новый выпуск журнала, свеженький, пахнущий типографией. Стопки с новыми экземплярами лежали в углу редакции, как свежие, тёплые пирожки. В них были статьи, которыми преподаватели могли отчитываться, чтобы сохранить своё рабочее место, но, может быть, какие-то из них писались не только для этого, а люди просто хотели поделиться своими идеями, мыслями, работой. Может быть, кто-то ждал выпуска журнала со своей статьёй, хотел показать кому-то, родителям, друзьям, чувствовал, что он существует, раз его статьи печатают...
Мне нравилось координировать процессы, составлять список дел по журналу в специальной тетради, и потом вычёркивать их одно за другим. Я приспособилась в редакции всё делать так быстро, что у меня ещё было время писать собственные тексты, сидя за рабочим компьютером. Но меня всё время дёргали звонками, стихи писать в такой атмосфере было довольно нервно, и я тогда начала писать прозус ней как-то легче, чем со стихами, если всё время прерывают и дёргают. Собственно, именно после этой работы в редакции я начала писать прозу систематически. Это было одно из самых больших чудес, которые произошли со мной за время этой работыоткрытие в себе способности писать прозу. Я просто по приколу что-то начала писать, баловаться, и вдруг вижу: батюшки святы, да я же, оказывается, могу и прозу писать! Ай да сукина дочь!