На счастье Джо, врачи больше верили своим теориям, чем сообщаемым со стороны, да еще неспециалистами, фактам, и тесты с анализами неизменно свидетельствовали в пользу Джо. Да и сам он по мере сил старался вписаться в неприятное ему бытие. Во всяком случае, когда мог...
Неприятности возникли у него в первом же пансионе. Почти в любом закрытом заведении он сталкивался со сходной картиной: всякий раз среди воспитанников находился кто-то, старающийся кулаками утвердить свою роль лидера. Одни честно отстаивали это, нарвавшись на его отпор, другие же, потерпев фиаско в поединке, звали на подмогу приятелей и не перебирали средства в желании поставить наглеца на место. Третьи вели себя не столь вызывающе, но Джо порой задирался сам, когда ему казалось, что те нарушают правила чести.
Так он «доигрался» в первый раз. Один из подростков повадился собирать дань с группы, к которой приписали Джо после очередного перевода из школы в школу. Не одна личная вещь успела перекочевать в карманы несовершеннолетнего рэкетира, когда Джо вздумалось вдруг запротестовать. Билли был выше его на полторы головы и старше на три года (так что их никак нельзя было назвать «сверстниками», хотя именно это было написано в личном деле), весовые категории также отличались весьма существенно, и мало кто согласился бы в начале драки поставить на выигрыш «правдолюбца». По мнению Джо, победа была блестящей и быстрой, а дракасправедливой.
Полиция имела на этот счет свое мнение.
Тогда же Джо впервые пришлось столкнуться и с неблагодарностью: никто из тех, за кого он заступался, не согласился даже подтвердить, что Джо одолел своего противника в равном бою, а не ударил «тяжелым предметом», подкараулив сзади... Как-то не верилось следователю, что не оперившийся мальчишка мог в одиночку справиться с подростком, давно состоявшим у них на учете и входящим в одну из распространившихся в крупных городах молодежную преступную группировку. Хоть ты треснине верилось!
Получив в восемнадцать лет долгожданную свободу, Джо поклялся себе не вмешиваться больше в чужие дела, но выполнить клятву так и не смог.
Следующая история оказалась и вовсе глупой. Как-то вечером, проходя по одной из улочек латинского квартала, он услышал крики женщины, зовущей на помощь. Завернув за угол, он увидел заросшего щетиной пьяницу, державшего за распущенные волосы голосистую толстуху.
Убивают!вопила она, стараясь вырваться.Помогите, люди добрые!
«Добрые люди»их было немало на этой улочкетолько покачивали головами и переговаривались между собой, отпуская время от времени соленые шуточки.
Наконец пьянице удалось повалить женщину на землю и кулаки его замелькали в воздухе, опускаясь на пухлые плечи и спину,кофта женщины, разорванная надвое, валялась тут же.
Вопли избиваемой становились все тише и жалобнейпохоже, она уже не имела больше сил кричать, только размазывала по лицу смешанные с косметикой слезы.
В руке у хулигана появилась выдернутая откуда-то палкатогда-то Джо и не выдержал. Прыжок и удар слились воедино; тело пьяницы, отброшенное к стене, медленно сползло наземь. Со стороны это выглядело гораздо страшнее, чем было на самом деле: Джо отлично знал, что через час-другой небритый громила придет в себя.
Уби-и-и-или!резанул вдруг по ушам новый истошный вопль; женщина поднималась, вставая на четвереньки.
Успокойтесь, все уже позади, вы в безопасности,приветливо улыбнулся ей Джо и отпрянул, встретившись с перекошенным от ненависти лицом.
Мужа моего убили!заорала толстуха, кидаясь к неподвижно вытянувшемуся у стены телу.Полиция! Помогите, люди добрые!
...Ее крик всплыл в памяти с такой четкостью, что Джо вздрогнул, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, а грудь жжет от незаслуженной обиды.
Узкая грязная улочка с прямоугольниками сохнущего на натянутых между домами веревках белья, бесчувственный пьянчужка, из носа которого по лицу ползет красная струйка, опрокинутый бак для мусора в нескольких шагах, насмешливые, сочувствующие, равнодушные, осуждающие лица зеваквсе снова стояло перед ним, словно Джо перенесся в прошлое и пережил его заново. Звуки, запах, вид синяков на обнаженных лопатках избитой толстухини одна из мельчайших подробностей не была утрачена, все стояло перед глазами, словно это произошло только вчера.
Джо зажмурился, избавляясь от наваждения,и вновь оказался на широкой улице южного города.
Справа от него высились волосатые стволы пальм, слева шумно пролетали грузовики и легковые автомобили. Впереди был виден вход на базу, неподалеку от которого собралась небольшая толпа, одетая в костюмы из маскировочной ткани. Джо без особого труда мог разобрать долетавшие оттуда обрывки фраз.
Ну хорошо, ребята,разглагольствовал Джексон,в -этих случаях следует поступать так...
А если...
Ты послушай, потом будешь выступать...
И вот тогда он сказал...
Они замолкли резко, как по команде, и Джо невольно поискал взглядом кого-нибудь из начальства, но нетни полковника, ни капитана, ни даже сержанта поблизости не было.
Направление взглядов указывало, что разговор был прерван исключительно из-за его появления, значит, говорили о нем...
Не без волевого усилия Джо заставил себя не менять скорость.
Перед ним расступились молча.
Сердце Джо не случайно запрыгаловоспоминание о пережитой несправедливости как бы готовило его к новому удару.
Его ненавидели. Его презирали за то, что он поступил так, как того требовала совесть. Им не было дела до того, что он рисковал шкурой не просто наравне с ниминамного больше, чем они. Как не было дела и до того, что он не заставлял тех парней сделать свой выборпросто своими действиями напомнил, как следует поступать. Пусть даже крикнул что-торазве он был их командиром и ему были обязаны подчиняться?
Нет, люди, мимо которых он проходил, знали только одно: именно он, Джо, оказал сопротивление и, значит, все жертвына его совести.
Взгляды солдат были насыщены эмоциями до такой степени, что кожа, казалось, чувствовала их прикосновение.
Оказавшись за пределами группы, Джо почувствовал некоторое облегчение, но довольно слабое. Пусть ненависть была их личным деломни один человек не может спокойно жить в обществе, которое его отторгает. Тем более, когда из него не сбежишь: единственной альтернативой оставалась тюрьма, в которойДжо уже не сомневался в этомвсе повторилось бы по новому кругу. Уж слишком однообразен этот мир...
При входе в казарму, прямо напротив двери, стоял небольшой журнальный столик, но отнюдь не журналы и книги покоились на его блестящей поверхности. Трое солдат, разместившись вокруг него, играли в карты, выкладывая ряды из десяток, валетов и прочих обитателей колоды.
При появлении Джо смолк и околоигорный разговор.
Брезгливо поморщился, уступая Джо дорогу, стриженный парень; сидящий в кресле негр пару раз прищелкнул языком...
Джо поспешил отвернуться, чтобы встретиться с новым укором, на этот раз немым: на нескольких койках высились узлы сложенных вещей, хозяева которых больше не могли ими воспользоваться.
Не моглипо вине Джо.
Он и впрямь ощутил сейчас эту вину, пусть даже невольную. Как бы там ни было, человеческая жизнь, даже самая жалкая, все равно остается жизнью, а те, кто погиб сегодня утром, вовсе не были худшими представителями того общества, которое не признавало Джо своим. Ведь они сделали свой выбори выбор этот совпал с выбором Джо!..
И снова у него в душе все спуталось: какая-то ее часть кричала, что жизньничто, что есть ценности с ней несопоставимые, другая же твердила совершенно противоположное: нет, куда бесценней личность каждого человека, ибо все остальные ценности призваны служить все-таки людям.
Джо не любил внутренних споров, сама его натура была против любой раздвоенности, и оттого ему стало совсем дурно. Единственным выходом было отбросить в сторону непримиримое противоречиеможет, отстоявшись, оно потеряет свою остроту и сумеет влиться в цельное мироощущение. Он не раз уже делал так и знал твердо: его подсознание может со временем ответить на вопросы, которые не по зубам сознанию...
Джо подошел к своей койке, присел, снова встал, снимая с себя пропотевшую рубашку, и открыл ящик железного шкафчика.
Взгляды карточных игроков кололи его спину. На соседней койке высились упакованные узлы...
Джо стер с лица пот и опять опустился на койку.
Эй, герой,услышал он вдруг полный сарказма голос. Негр развернулся в кресле и смотрел теперь прямо на него.Ты хоть трахнул «принцессу»-то?
Джо закрыл глаза. Ему было противно.
Эй, ты... как там тебя? Она дала тебе в благодарность за то, что ты спас ей жизнь?
«Я не хочу это слышать... я ничего не хочу слышать...»приказывал себе Джо, и звуки чужого
голоса становились все глуше и тусклей, готовясь вот-вот исчезнуть совсем.
Пошли отсюда,парень с короткой стрижкой положил руку негру на плечо, подталкивая его в сторону двери.Здесь что-то завоняло.
Третий игрок начал молча собирать карты.
«Я ничего не слышу... мне нет до них дела...»продолжал убеждать себя Джо, но что-то не позволяло ему расслабиться и забыться полностью.
Черт бы побрал этот несправедливый мир!
Он снова открыл глаза и приподнялся на локтях.
Солдаты выходили из комнаты, лишь один задержался на миг у двери, заметив, что объект их презрения реагирует на демарш.
Четыре трупа, чтобы произвести впечатление на девочку,бросил он, вроде бы ни к кому не обращаясь.Не многовато ли?
Дверь захлопнулась, и Джо снова откинулся на спину.
Отогнанные было в сторону сомнения набросились на него с новой силой. Размышление не слишком приятное занятие для человека действия...
Он сдержался. И этоглавное. ИначеДжо знал себяк четырем трупам прибавилось бы еще несколько. И все-таки...
Кто был прав? Он? Они? Почему так отличался от общепринятого его почти неосознанный, но все же зовущий за собой идеал? Или сам Джо, как бывает со всеми людьми, гнался за пустой иллюзией?
Ответ на это могло бы дать его прошлое, но прошлого-то у Джо и не было... Того, основного, в котором понятия «добро» и «зло» только складывались в некую систему, образуя неповторимую иерархию ценностей, в которой все было продумано и логично... но куда же делась та логика? Слишком больших знаний требует отсутствие веры...
А что у него вообще было?
Джо расслабился, позволяя рукам отяжелеть и растаять. Вскоре он превратился в обособленный от тела сгусток мыслей, который жил и смотрел на мир словно из иной точки мироздания, чем отягощенная плотью личность по имени Джозеф Армстронг... Перед внутренним взором поплыли картинки, пока еще смазанные и нечеткие, но постепенно обрастающие деталями. Что это было? Видения, галлюцинации или реальная ожившая память? Он не зналон просто смотрел и ждал, что из этого получится.
Над поляной тихо рассеивался утренний туман, позволяя проявляться ближайшим контурам все четче. Вот из него вынырнули ушастые головы пальм, вот забелели кусты, чем-то похожие на облака, и принялись наливаться зеленым и серым. Красноватый цвет неба пожелтел, затем потерял яркость от смешения красокжелтое боролось с голубым, окрашивая его в какой-то песочный тусклый оттенок. Тихо зашелестела просыпающаяся трава...
Неожиданно Джо увидел рукидетские, покрытые царапинами и синяками... Это были его собственные руки. Он держал их перед собой и разглядывал свежие ссадины.
Туман колыхнулся, открывая сидящую напротив-человеческую фигуру. Остро взглянули раскосые глаза, заблестели над впалыми щеками азиатские широкие скулы, прорисовался уплощенный нос, под кончиком которого притаились темные, с отдельными седыми волосинками усы...
Этот незнакомый человек был близок Джо и нужен ему. Джо любил егодо боли, до исступления и преклонялся перед ним, и сейчас эти чувства были для него даже большей реальностью, чем воскрешенные памятью зрительные образы.
«Вот оно,заколотилось сердце.То, самое нужное...»
На лицо знакомого незнакомца набежала тень, оно словно отошло на задний план, чтобы не мешать рукам.
Руки...
Ладонь легла на ладонь, невидимые линии энергии замкнулись, и все потонуло вдруг в бесконечной синеве...
Руки Джо повторили жест.
...Он был нигде и всюду, он жил слухом и был слухом; непередаваемые словами образы теснились перед ним, сменяя друг друга, и приходило Понимание, от которого делалось и легко, и страшно, и Никак...
Затем синева погасла, и наступила тьма, унося с собой все многозвучие и сверхъестественную красоту безымянного чувства. Когда Джо раскрыл глаза, ничего почти не осталось в его памятитак, только сплетенные пальцы, да еще вернувшееся спокойствие, за которым синела едва различимая тоска по исчезнувшему идеалу.
* * *
Освещенные ярким солнечным светом колонны отдавали желтоватым и синим, что делало их похожими на снежные. На перила, отходящие от них, опирались три девушки. Проходя мимо них, Виктор Ортега с трудом удержался, чтобы не потрепать их за щечки. Это было бы некстатинапротив входа в его особняк уже тормозил автомобиль.
Из машины выскочил шофер и, предупредительно кланяясь, распахнул дверцу перед человеком с черной с проседью бородой. Его волосы седели неравномерно, разно окрашенные пряди придавали ему экзотический вид, не искупаемый ни строгостью прически, ни подчеркнуто изысканным поведением.
При виде гостя Ортега заулыбался хищной довольной улыбкой, адресованной не столько самому знакомому, сколько выгодной сделке, ожидавшейся вслед за их встречей.
Ответная улыбка была и вовсе уступкой приличиям: двухцветнобородый господин не отличался веселостью и живостью нрава, отчего даже самое азартное и рискованное дело с его участием превращалось в сухое и будничное,будь то игра в карты или контрабанда оружия в соседние республики, которой он главным образом и занимался.
Ортега ускорил шаг и заключил прибывшего в объятия. Можно было подумать, что он встретился с горячо любимым родственником: кости у обладателя двухцветной бороды чуть не затрещали.
Добро пожаловать,вдохновенно проговорил Ортега, пристраиваясь сбоку от гостя, пока охранники обоих с мрачным видом изучали друг друга.
Добрый день,сдержанно пробасил гость.
Как я рад вас видеть!всплеснул руками Ортега, направляя процессию, состоящую, помимо двух главных действующих лиц, в основном из телохранителей, в сторону входа. Когда нога гостя прикоснулась к нижней ступеньке лестницы, красотки рекламно заулыбались.