Но титаны безмолвствуют, мнутся, прячут глаза. Титаны плохо умеют воевать без предводителей, а предводителейнет. И вообщекак это, все на одного? Тут же арена, состязания, онпобедитель все честно.
И да, вон уже молодые Крониды попробовали. Пусть они еще раз пробуют. Если поднимутся, конечно.
Тифон ухмыляется, неспешно делает шагскользкий, неуловимыйи вот уже стоит перед трибуной с застывшей Герой. Протягивает широкую ладонь со множеством пальцев-отростков.
В пальцах хрустит лук.
Смешная. Будешь моей женой.
Гера визжит, когда одно из длинных, ухватистых щупалец ложится вокруг ее талии.
Деметра и Гестия тоже начинают визжать, крик поднимают другие женщины, мужчины орут что-то неразличимое, поднимаются Зевс с Посейдоном, в растерянности мечутся судьи, и все, все, все смотрят туда, на Тифона с Герой, на беду и беззащитную девушку в белом пеплосе и с золотистыми волосами
Красавица. Чудовище.
Как тут взгляд отвести?
Где тут увидеть одинокого лучника, возникшего в проходе между трибун?!
Затаившего дыхание. Ждущего.
Зрителя, наблюдающего за представлением.
Чудище получилось изрядноекто ж знал, что в горе Арим такая плодородная почва? Хватило одного драконьего яйца и кровиа вон что получилось.
Ата, которая беседовала с новорожденным титаном, утирала со лба копоть и хохотала: «Чуть не подпалил, нравом в дракона! А играть совсем-совсем не умеет, я ему только сказала про Состязание, так он даже и не дослушал»
«Что, если он не захочет править?»спросила у меня Гера до того, как отправиться к Ариму.
Он захочет править, ответил я с усмешкойи сам почувствовал, что она получилась ледяной. Мы не зря взяли отцовскую кровь.
Любой могучий хочет править. Иногдадаже не признаваясь в этом себе. Если он тупой, злобный и могучийон вдвойне хочет править.
Тифон рванул править так, что я за ним едва успел.
Я уже побывал на арене, в шлемечтобы сотворенная тварь не разрушила чего лишнего. Придержал руку титану, пока он отшвыривал братьев. Отклонил идущее в Афину копье.
Гера же напросилась сама, всю сцену так и выстроила: «Представь себе, чудовище хватает юную богиню она зовет избавителя любой вопрос о нашем браке отпадет!»
Как бы у тебя голова не отпала до того, фыркнул я.
Может, это была и неплохая идея: чудовище и красавица, он оплетает ее щупальцами, она кричит, бьется и зовет, зовет
И все взгляды устремлены на эту картинупрекрасную и жуткую.
На скромного лучника никто не смотрит.
Никто не видит лукадревнего, истертого, невзрачного, который извлекается из-под плаща. Не замечает, как я ловлю пальцами легкую тетиву.
Прости, Тифон, ужас богов, ужас титанов.
Ты ягненок на алтаре моей игры.
Ты не знаешь, как рождаются Владыкиты узнаешь сейчас.
Но для тебя будет поздно.
Стрела медленно, но верно сливается из уверенности, трепета вокруг, страха окружающих, отчаяния женщин в нее вплетаются крупицы моей насмешкипрости, тебя для этого создали.
Такова твоя Ананкапрожить один день, победить на Состязании и принять мою стрелу, навсегда отправившись в Тартар.
Тетива дрогнула, отправляя в полет неизбежность. Светлую, разящуютакими бывают настоящие стрелы царей.
Такими бывают настоящие молнии.
Я мог бы закрыть глаза в этот моментне видеть, как он ревет, отпускает Геру, хватается за пропоротое горло, как раскрывают в агонии пасти драконьи головы, как он извивается на арене, словно собираясь зарыться в землю
Я мог бы и не видеть этого: мне достаточно было знать.
Я не промахнулся.
Но я стоял и смотрел, пока судороги не утихли. На ягненка, принесенного в жертву, чтобы не было войныздорового, глупого, бодливого ягненка, только лучше уж такого, чем кто там знает, что.
Надеюсь, что-то большее.
Теперь все смотрели на однона Тифона. Не могли оторвать взгляда от дымящейся туши, от слабо скулящих голов на затылке. От Геры, которая торопливо отползала прочь в разорванном пеплосе.
Они даже чуть не забыли про меня, но Гера прошептала«Брат!»и зарыдала, и протянула руки, и тогда на меня оглянулись все. Будто до того думали, что стрела прилетела из ниоткуда.
Я сошел по трибунам. Шел медленно, тяжело казалось почему-товосхожу наверх, на крутой склон: не так ногу поставишьвывернется, выскользнет!
Спустился. К туше Тифона, к стоявшим возле нее братьямокаменевшим. К Гере, которая с плачем скидывала с себя щупальца.
К остальнымсудьи сошли со своей трибуны почти вслед за мной, а там уже и остальные подоспели.
Откинул капюшони дружное аханье улетело в небо, хотя они и раньше должны были догадаться, еще когда увидели лук
Хотя понимаю. Они тут полстолетия царя искали, а тут он к ним сам заявился. Вотстоит: высокий, прямой и статный. Глаза мудростью светятся. На лицесуровая решимость защищать любого из своих подданныхили всех сразу, это уж как получится.
Да уж, это не мальчишка-пастушок с игрушечным луком. Этот и без козы, и одет получшене знаю, где мне Эвклей раздобыл темно-синий гиматий, но сидит он безукоризненно. Подчеркивает величие.
Зрелый, непобедимый Владыка. А перед нимтолпа атлетов. Посоревноваться чего-то решили, дышат тяжело, локтями друг друга пихают в изумлении.
Радуйтесь, сказал я, когда тишина начала становиться льдом, трескаться и колоть острыми осколками. Я пришел увидеть Состязание.
Кивнул на Тифона, источавшего густые клубы дымамол, а вот оно что получилось, кто ж знал, что Аиду Тихому придется поднимать голос.
Давайте же продолжим
Осекся, напоровшись на тишину. В ней плавало понимание. Признание.
Какоепродолжим, если победитель уже здесь?!
Братья опустили головуоба. Тоже поняли. И тоже осозналичто осталось сказать.
Первой начала Гера. Опустилась на колени, припала губами к краю плаща.
Ты спас меня. Спаситель брат. Владыка
Владыка эхом откликнулась Стикс.
Владыка, шепнул Япет.
Иодна за одной начали склоняться головы, сгибатьсяколени, шевелитьсягубы, повторяя единое, слитное, вечное:
Повелевай, Владыка.
Повелевай, Владыка!
Повелевай, Владыка
От хмурых братьев, от титанов, от сестер, от лапифов, кентавров, сатиров, людей Золотого века и всех племенодин и тот же подарок единому царю, царю, которого любят все:
Повелевай, Владыка!
И голосам из-за спины задумчиво и тихо вторила Судьба.
МОНОДИЯ. ТАНАТ
Разве моленья смягчат твою поступь, Танат?
Все же взываю: помедли с приходом сколь можно!
О, Непреклонный, свой выбор верши осторожно.
Дай ощутить моря жизни земной аромат.
Однажды он попытался отбросить свой меч. Сперва пытался переломитьно меч изрезал хозяину руки, а ломаться отказался. Так, будто у него не было воли сломать мечи сломать себя.
Тогда он просто отбросил его в угол, выбросил сквозь зубы: «Хватит»и вышел в другую комнату. Наивный глупец, поверивший, что можно отказаться от проклятия, которое вошло в кровь, проросло в перья, в кожу, в дыхание с которым родился.
Он долго сидел в своем мегаронеюнец-смерть. Смотрел в холодный очаг, который слуги не могли зажечьсколько ни старались. Ждалкто знает, может, когда придёт пламя.
В слепой, безумной вере, что можно отвернуться, выбросить, забыть
Потом прозвенела одна нить. Колоколом ударила другая. Прогрохотала третья.
Он закрывался руками, а нити трескались, лопались, бились, раскалывали его мир, а после он почувствовал ножницы Старухи-Атропоссперва на крыльях, потом на себе, на всём себе. Кажется, он хрипел, когда незримые тупые лезвия вновь и вновь вспарывали ему горло, а он улыбался губами, на которых проступал ихорулыбался потому, что мог сражаться.
Пока боль не отступила, оставив его наедине с бесконечной жаждой. Пока пламя изнутри не разрослось и поглотило его мир.
Пока он не пополз по плитам собственного дворца, извиваясь, нащупывая щербины плит дрожащими пальцами, желая только одногокоснуться стертой рукояти, заставить умолкнуть тварь, поселившуюся внутри, хоть ненадолго