Об этом он не рассказывал никому. Но видения пришли после тех дней: выплывали из марева усталости, дразнились в водах Стикса.
Неясные, раздражающие своей расплывчатостью видения: какой-то бой, мальчишка крутит в руках клинок, щурит глаза какая-то фигура под деревом над озером Амсанкта.
Две нити, идущие порознь, не задевающие друг друга. Серая нитьтусклая, холодная, нерушимая. Золотая нитьвеличественная, блестящая (как тут серую заметишь!)
Нити вязались в узел: нерушимый, твердый, как бывает у смертельных врагов.
А потом одна из них темнела.
Бездарно дерешься,говорил он себе, потому что не мог понять: которая из двух становилась чёрной.
Впору поверить было: это сон. Не имеющий смысла, навеянный близнецом-Гипносом, который любит пошутить.
Поверить мешало одно.
Чудовища снов видеть не умеют.
Меч свистнул скупо и делово. Указал нимфе, ужаленной каким-то ядовитым гадом, всё, тебе туда, ко входу у мыса Тэнар. Подружки нимфы зарыдали хором, рассыпались птичьим плачем, насытили трауром воздух. И поплыло над травой неизменное, раздражающее:
О Жестокосердный
О Неумолимый
О Железносердный
От надсадного, страдающего вытья (шестой случай за сегодня среди видящих, что это на них мор какой-то напал) хотелось скорее уйти. Еще хотелось взять за горло какую-нибудь из этих не ту дриаду, которая пискнула и от ужаса спряталась за дерево. Нет, эту, которая потрясает кулаками, царапает себе лицо и больше всех изощряется в эпитетах (у нее он и «приносящий горе» и «затмевающий день мраком крыльев»). Взять за горло, чтобы заткнулась. Подтянуть к себе и спроситьмолча, глаза в глаза: «Что?! Что я должен был сделать? Сломать свой меч, чтобы ваша златокосая, или как ее там, и дальше плясала по лужкам? Почему вы не называете так мойр, которые перерезали её нить? Почему не плюете в сторону змеи, которая прервала её жизнь? Что вам всем нужно от менячтобы я отшвырнул меч и начал плясать вместе с вами?!»
Только кому какое делочего хочет смерть.
Танат Железносердный молча призвал к себе на ладонь взлетевшие золотистые пряди. Сжал, не пряча холодного взгляда от рыдающих нимфчто толку, через день снова песенки запоют Развернулся, взмахнул прозвеневшими крыльями, не слушаячто там полетело ему вслед.
От этих правды всё равно не дождаться. Он зналчего от него хотят на самом деле. Чтобы он шагнул в Тартар, навсегда истребив Смерть. Чтобы перечеркнул собственное рождение. Или, может, перерезал собственную нить в доме у Мойрсвоим же мечом.
Страх и глупостьслишком часто одно и то же.
Страх толкал их на глупость. Страх смерти подсказывал, что от смерти легко избавиться. Запереть в Тартаре, заковать в цепии снова настанут бесконечные, сверкающие дни жизни. А Атропос Неотвратимая перестанет пощелкивать крошечными истертыми ножницами, перерезая нити.
Если бы Танат умел смеятьсяон наверное, все равно не смеялся бы. Глупость не забавлялараздражала, не более того.
Как мельтешение под сводами спокойного до этого мира. Мельтешение, и шепотки: «Хи-хи, вот ужо на царя посмотрим, га!», и кровожадное предвкушение, разлитое в воздухеожидания.
Танат поморщился, входя во дворец. Теперь вот и в Эребе эта болезньпросочилась, зараза, проползла, одно радуетбезумие не так заметно.
Это началось не так давно, со Среднего Мира, который в конце концов обрел-таки нового царя (после идиотских стычек, мелких войн и Состязания, на которое Жестокосердному приходилось время от времени прилетать). Обрелмудрого, всеми любимого спасителя, Климена Милосердного, Гостеприимного, Богатого, Стрелка и Тартар знает, как его там еще. Победитель Тифона взошёл на трон не так давно, а о его справедливости и милосердии уже поползли невероятные слухи, и видящие уже не раз грозили: Жестокосердный, ты здесь до поры до времени. Вот дойдут у нового царя до тебя рукинет сомнений, что тогда и начнется настоящий Золотой Век.
Танат молчал и резал пряди или же резал словами: «Пусть доходят». Руки же у Милосердного, Мудрого и Гостеприимного тем временем явно были заняты чем-то другим. К примеру, заздравными чашамипиры были пышными и не на один день, и не меньше сотни сатиров сошло на асфоделевые поля от обжорства. Позже руки нового царя занялись женойподземные с упоением обсасывали подробности свадьбы с Герой, липли к Гипносу, который на свадьбе побывал гостем. Потом опять были пирыв честь свадьбы, как иначе.
Теперь вот руки дотянулись до братьев.
Ну, Зевсу и Посейдону хоть бабу не давайтолько дай поправить, хоть немножечко, закатывался младший. Они вокруг Аида с того боя с Тифоном только что не плясали.
Если он не даст им правленияони сами поднимут восстание, мурлыкнула Геката в каком-то разговоре, который Танат и не хотел слышать.
Жестокосердный тогда подумал, что новый царь вскоре и братьев запихнет в Тартар. Как отцак чему лишняя обуза?
Климен Мудрый был мудр как-то по-своему (или молва как всегда врала, и он просто был недальновиден). Как иначе объяснить то, что он решился поставить братьев наместниками. Что придумал этот жребий.
Что принял подарок.
Подарок кровожадно скалилсявсеми пропастями. Облизывался кровавыми языками пламени, чавкал Стигийской трясиной, истекал вместо слюны вязкими, медленными водами Стикса.
Предвкушал.
Великая Нюкта предложила это новоявленному царькуи Мудрый перестал быть Мудрым, согласился принять роковой дар, и не нашлось советника, который сказал бы заносчивому: «Бойся подземных, дары приносящих!»
А может, два братца слишком хотели иметь по своей вотчиневот и решили разделить жребием: кому подземный мир, а кому водный.
Стикс позвали в судьи. Оставили остальных в предвкушенииЗевс или Посейдон?! Посейдон или Зевс?!
Танату Жестокосердному было плевать на обоих. Как было бы плевать на цвет ягненка, которого кладут на алтарь. Или на цвет очередных локонов под верным клинком.
С Зевсом или с Посейдономопять мир будет изводить незадачливого правителя, тот побежит искать совета к дворцу Эреба и Нюкты, потом
О том, что выйдет из дверей Эреба и Нюкты потом думать не хотелось. О том, сколько раз им всем еще повезеттоже.
Танат призвал чашу, сделал глотокстараясь не вслушиваться в ворчание предвкушающего новую кость мира. Глупого пса, который не познал поканасколько тяжкими бывают ошейники.
Мир полнился сладковатым душком сплетен, похожим на запах асфоделей, в мире плавало одно: как оно будет? А кто?! Зевс? Посейдон?!
Какой жребий? Кому суждено?!
Мать зовет, выдохнули позади. Близнец влетел без дурацкого смешочка, даже без предупреждения (если не считать предупреждением то, что такое хлопанье крыльев можно с поверхности услышать).
Танат не повернул головы.
Так иди.
Она зовет она зовет обоих.
Танат отставил чашу. Та качнулась у поверхности столабудто лодка, поймавшая волну. Капля алого стекла по пальцу.
Ослышаться он не могСмерть всегда слышит верно. Но Нюкта-Ночь не звала никогда. Раньшеникогда.
Не тебя ли с Момом?
Вот и я спросил, Белокрыл не выдержал, хихикнул, развел руками, даже перестал лупить по дну своей дурацкой чашки. А она и говорит: другого брата. Кажется, она вообще собирает всех детей.
Он встал из-за стола молча. И не торопился, хотя Белокрыл весь изнылся по пути («Чернокрыл, у тебя там перья не заржавели? А знаешь что? Ты тут пари себе, а я полетел вперед!»)
И старался не думатьчто заставило Нюкту-Ночь послать за нелюбимым сыном. Впервые. Позвать в свой дом после сказанного: «Уйди и не появляйся, нужно будетпозову».
Ты медлил прийти, сказала она, не глядя на него, когда он вошел в мегарон отцовского дворцапоследним.
Я явился, отрезал он и шагнул туда, где тени стояли самые густые.
Может, если не являлсябыло бы лучше. Вот только если ты сын Эреба и Нюктытебе не так-то легко отвергнуть зов матери.
Собрались вседаже вечный старец Харон. Даже безумная, кривляющаяся Лисса. Немезида с поджатыми губами, поигрывающие бичами Эринии, Керы, рыжий, хихикающий Мом
Все, кого Нюкта-Ночь родила в наказание этому миру.