Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Теперь по второй, столичной лодье Мариинской компании. Она вне подозренийвезет ящики, ведь она единственная рядом с любителем жевательного табака. Петербуржец в головном уборе, но это не шляпаее носит тот, кто везет кирпич, и не фуражкав фуражке волжанин. Значит, меховая шапка или кепка. Пусть он в меховой шапке. Тогда он пил не пиво, не кофе, не чай и не водку, а сбитень. Вывод неверныйлюбитель сбитня покупал нюхательный табак, а «шапка» курит трубку. Тогда столичный кормщик в кепке и пьет кофе. Кстати, он не курит ни трубки, ни махорки, не нюхает и не жует табакуон некурящий! А значит, чугун может быть только в первой или третьей барже.
Теперь дальше. «Тихвинка» шла вслед за москвичом, значит, волжанин может быть или третьим или последним. Допустим он последний. Тогда третья баржа московская и ее кормщик хлещет водку, а рядом «тихвинка» и ее рулевой пьет чай. Если это так, то волжанин пьет сбитень и нюхает табак, а его грузом будут не чугун, не ящики, не доски или кирпич, а зерно. Хорошо, тогда проверяем москвича и «Тихвинку»: если у москвича доски, то он курит махорку, трубка же попадает вместе с меховой шапкой в четвертую баржу, где рядом с кирпичом уже соседствует шляпа. Вывод неверный. Хорошо, пусть у москвича груз кирпича, тогда он в шляпе, а меховая шапка на «тихвинце» и тот, выходит, «незаконно» курит махорку, прилагаемую к доскам.
Итак, волжанин никак не может быть в хвосте колонны! Его место третье, а москвич следует на четвертом, и, поскольку он не пил водки (водка в третьей барже), чаявыпит «тихвинцем», то именно он покупал сбитень и нюхательный табак. Волжанин же не курит трубки, ибо он в фуражке и не нюхает табаку, доставшегося москвичу. Его табак махорка, а груздоски. Этот вывод снимает подозрение не только с него, но и с местного парня, ведь тогда, раз чугун рядом с некурящим, а третьим идет пыхтящий махрой волжанин, то местный везет чугун.
Итак, в первой, второй и третьей барках соответственно чугун, ящики и доски, но москвич из четвертой лодьи решительно отвергает подозрения, поправляя на голове шляпу, прочно связанную в моей памяти с грузом кирпича. А предательский трубочный дымок вьется из под меховой шапки на корме последней барки.
Не знаю, что это было: ощущение злого, нацеленного на тебя взгляда сквозь прорезь прицела, или просто случайный ветерок, заставивший повернуться чуть в сторону. А может просто случайность. Пролетка неслась по узкой лесной дорожке, когда из кустов раздался выстрел, и меня буквально вынесло с облучка. Именно в этот момент я чуть повернулся, и пуля, нацеленная в сердце, попала в левую руку. Попадание двадцатиграммовой мушкетной пули, выпущенной с трех метров, подобно удару кувалдой. Миг, и я ощущаю себя валяющимся на траве, еще мгновение, и на меня несется бандит с мушкетом наперевес. Думать некогдачерез секунду приклад размозжит голову, и Григорий Коновицын прекратит свое бренное существование.
Как в моей руке оказался пистолет я не помню. Окончательно я пришел в себя от грохота выстрела. Пистолетная пуля слабее мушкетной, но с полуметра и она снесла нападавшему половину черепа. Кое-как оправившись, я занялся пробитой рукой: ремнем перетянул плечо, остановил кровь и промыл рану из фляги с коньяком, которую всегда вожу с собой.
Рука требовала срочного внимания врача, если только я не хотел ее лишиться, и, оттащив тело в кусты, я направил бричку к Санкт Петербургу. Вид окровавленной брички привлек внимание первого же встреченного мной городового, чему я был несказанно рад. Отправив служителя сторожить место преступления, я мог с чистой совестью заняться собой, чем и не преминул заняться, направившись к ближайшей больнице. Чувствовал я себя прескверно, из-под повязки продолжала сочиться кровь, и на операционном столе, приняв стакан коньяку, я позволил себе потерять сознание.
На место преступления я вернулся только после полудня следующего дня. Слава доктору Анисимову, прекрасно выполнившему свою работу, рука осталась при мне и, хотя нещадно болела, не помешала продолжить работу. Первым делом я направил свой путь к месту гибели разбойника.
Нападавший определенно был тем самым преступником, который два часа назад убил Сеньку. Неподалеку в кустах я нашел груженую зерном баржу. Груз был разворошен, а на берегу лежали три объемистых мешка с гашишем пудов по десяти весом. Становилось понятным, почему преступник не бросил баржи ранее и зачем напал на меняон не знал, что я следую за ним, ему просто нужна была пролетка для своего ценного груза.
Душегубец был мужчиной лет сорока. Он успел сменить надетые явно для маскировки зипун с меховой шапкой на вполне приличный костюм. Помимо мушкета и кинжала, нападавший имел при себе кистень, бумажник с полусотней рублей ассигнациями и, главное, пакет с документами Сеньки. На шее у него стояло клеймо каторжника, искусно пережженное в изображение трефового вольта.
Следы крови на кинжале говорили, что именно он послужил орудием убийства Сеньки. Больше ничего, представляющего интерес, на месте преступления найти не удалось. Не удалось обнаружить ничего и на пристани, где «треф» убил Сеньку. Пакет с документами мне открыть также не довелосьего забрал лично приехавший к месту происшествия Александр Христофорович Бенкендорф. Он, кстати, немедленно отстранил меня от расследования и упрятал с глаз долой в Петропавловскую крепость, где я был, практически, на положении заключенного, хоть и очень привилегированного.
Неделю спустя я встретился с усталым, посеревшим лицом шэфом. Он рассказал, что за эту неделю на моего двойника трижды совершались покушения, было отловлено пятеро наемных убийц, и кое-кто из высшего общества навсегда «добровольно» покинул столицу коротать остаток жизни по отдаленным поместьям. Убитый мной «треф» был первоклассным наемным убийцей, на счету которого не один десяток жизней. Сенька, по оперативным данным, напоил «трефа» настойкой лауданума и собирался представить мне вместе с бумагами, но не рассчитал дозы, за что поплатился жизнью. «Треф», спрятанный на дне лодки среди пшеницы, очнулся, выждал момент, и убил ничего не ожидавшего Сеньку ударом лома по затылку. Он догадывался о бумагах, знал о грузе гашиша, и решил уходить к морю, прихватив ценный приз. Если бы я не дернулся в момент выстрела, план «трефа» блестяще бы осуществился.
Шэф, озабоченный моей судьбой, отправил меня подлечиться куда подальше от столицы минимум на полгода. Сейчас, три месяца спустя после событий, я сижу в уютном подмосковном поместье своего старинного приятеля и в общем то искренне радуюсь, что все сложилось именно так, а не иначе: пять тысяч Бенкендорф передал мне, посвященным в ненужные тайны я не стал, а главноевыжил во вполне безнадежной ситуации.