Что дальше? Возвращаться? Вот так, сразу? Ведь в Арноре его ждут, а эти попытки дотянуться до жены всё равно обречены на неудачу. Или всё-таки дойти до Мифлонда? Но что изменится? Его мысли не отнесет на Эрессеа ни один корабль, и близость кораблей не поможет ничем.
Дождаться ночи, попытаться воззвать к Тилиону, потом к Эарендилу заранее зная, но всё-таки, всё-таки, всё-таки.
Звук шагов вывел нолдора из задумчивости. Тот, кто шел к нему, явно хотел, чтобы его услышали: не так-то просто эльдару перестать ходить беззвучно.
Странник обернулсяи тотчас встал с поклоном.
Владыка Кирдан?
Корабел кивнул в ответ. Спросил:
Ты не первый век приходишь сюда. Глядишь на Запад в тоске.
Там у меня жена и сын.
А что мешает уплыть?
Я не затем приплыл сюда, чтобы покидать эти земли.
Я помню,медленно наклонил голову Кирдан.
Этот корабльпривезший майар в обличии людейне забыть. И дело было даже не в том, что прибыли могучие посланцы Стихий и с ними несколько славных эльдар. Просто это был единственный за всю Третью эпоху корабль, приплывший с Запада.
И капитаном был как раз сын того огнеглазого, с которым говорил сейчас Кирдан.
Невольно они оба посмотрели на запад, понимая друг друга без всякого осанвэ: вот уже полторы тысячи лет никому не дано дотянулся мыслью до Амана. Ни могучему, ни слабому, ни старейшему, ни юнцу. Ни проклятому, ни прощенному.
И ты будешь так ходить сюда век за веком?тихо задал вопрос Корабел.
Нолдор пожал плечами: дескать, а что еще остается делать.
Зная, что это бессмысленно?
Безрезультатно, владыка. Но не бессмысленно.
Кирдан чуть прищурился:
Но если ты так тоскуешь по своим, то почему ты не напишешь им письмо?
нечасто на лице гордого нолдора можно было увидеть такое изумление. Мореход кусал губы, с трудом сдерживая довольную улыбку.
Но когда огнеглазый заговорил, это были отнюдь не слова признательности:
Опомнись, владыка, что ты предлагаешь?! Рунами можно передать сведения, знания, но как выразить ими то, что живет в сердце?! То, чему нет воплощения даже в словах?!
Но люди делают это. Ты живешь среди аданов и лучше моего знаешь: лишенные осанвэ, они наши способ
Людские письмаэто обрубки речи. Донесения, приказы, просьбы. Даже люди не пытаются втиснуть душу в клетку рун. Даже они понимают: это всё равно что парадным одеянием мыть полтолько потому, что оно тоже ткань.
Но Кирдан не собирался сдаваться так быстро:
Так ты хочешь сказать, что передать письмом чувства невозможно?
Дкак ни было коротко это слово, нолдор осёкся на середине. В его глазах зажегся огонёк действия.
«Вот уж правильно зовут вас огнеглазыми»,мысленно усмехнулся Кирдан. Вслух он сказал:
Подумай, за эти века произошло немало событий, о которых стоит рассказать. А это получится почти обычное письмо. Я потом передам его на первый же корабль, который отплывет на Заокраинный Запад.
Нолдор ответил не сразу, обдумывая слова Корабела. Потом спросил:
Отчего ты помогаешь мне, владыка? Ведь ты же знаешь, кто я. Ведь ты же помнишь, как я погиб. У тебя нет причин
У меня нет причин,резко возразил Кирдан,оспаривать решение Валар. Намо отпустил тебя, и не нам осуждать того, кого оправдал Судия. Валары позволили тебе приплытьи не считай себя хитрее их, гребец Аллуина! Будь они против того, чтобы ты сошел на берег Эндорэ, твоя уловка не помогла бы тебе.
И всё-таки: почему ты мне помогаешь?тихо спросил нолдор.
Почему Мне больно видеть, как ты раз за разом уходишь, потерпев неудачу. Не благодари: считай, что я забочусь о себе.
Тот глубоко поклонился:
Как скажешь, владыка. Не благодарю.
Хитрец!рассмеялся Кирдан.Пойдем в Гавани. Сегодня ты отдохнешь, а утром тебе дадут всё, что нужно для письма.
Он сделал приглашающий жест и пошел вперед.
Нолдор остался стоять:
Владыка.
Что?обернулся тот.
Мое имя Хэлкондо. «Хэлгон» на синдарине.
Серебристой Гавани они достигли в сумерки. Город мерцал сотнями огоньковнебольших, будто для того и зажженных, чтобы не нарушать глубоко-синего вечера. Это было торжественнои приветливо. Похоже на Имладриси совершенно иначе.
В другой раз нолдор был бы рад увидеть этот легендарный город, но сейчас, как и сотни лет назад, ему было не до разглядываний. Тогда его, лишь кивком головы простившегося с сыном, ждал восток. Теперь по иронии судьбы ждал запад.
Следом за Кирданом он вошел в большую залу. Непохоже было, чтобы это высокое здание служило кому-то жилищемнет, здесь собирались те фалмари, что сейчас были на берегу.
Хэлгон внутренне напрягся: он привык по Имладрису, что его появление встречают настороженным молчанием.
Но напрасно.
Фалмари не удостоили тишиной даже Кирдана. Музыка и танцы не прервались, речи не стихли. Кто-то кивнул Корабелу, кому-то он наклонил голову в ответ, жестом показал Хэлгону: отдохни здесьи, кажется, забыл о том, что привел с собой нолдора.
Тот присел в красивое кресло (подлокотниками служили навек замершие волны, вырезанные из белого дерева) и стал разглядывать залу и фалафрим.
Здесь царило спокойствие. Нет, не было ничего похожего на светлое бесстрастие Амана, здесь звенел смех в ответ шуткамотнюдь не всегда безобидным, иные танцы были стремительны и всё же Хэлгон бы сказал, что во всем Эндорэ он не найдет места безмятежнее.
Так мерный рокот волн гасит те бури, что ярились в сердце.
Пару раз молодые красавицы звали гостя в танцы, но когда он снова отказалсяони перестали. Не хочетего дело. Невольно нолдору подумалось, что было бы, осмелься одна из дев Имладриса на такое ей он бы не рискнул отказать, опасаясь худшего, если он ответит «нет».
Здесьвпервые за все века жизни в Эндорэон не был огнеглазым, героем из древних сказаний, отпущенным Валарами прожить новую жизнь.
Кто-то предложил ему здешнее угощение: рыба, хитро подобранные водоросли, моллюски в раковинах. Хэлгон взял из вежливости вся эта снедь моряков ему изрядно надоела за то время, что он плавал с Аллуином, и нолдор искренне не понимал, как можно считать водоросли вкусными,да, всё так, но нет ничего страшного в том, чтобы съесть эту лилово-зеленую морскую траву. А вот обидеть хозяевбоишься.
Освещение в зале было неярким, вечер за широкими окнами уступил место ночи и в серебристом огне светильников танцы фалафрим казались нолдору такими же волнами, что тихо пели у причалов. Хэлгон почувствовал, что зверек, всё это время сидевший внутри него, теперь разжал когти, а потом и вовсе свернулся в пушистый комок, став из хищника безобидным.
Какая разница, что в Имладрисе на него смотрят иначе? Он ведь не ради Имладриса бежал с Тол-Эрессеа. Какая разница, что Элронд да кто он такой, этот Элронд? Возомнивший о себе мальчишка, осколок великих родов, сверкающий их славой. И почему он, Хэлгон, должен дорожить его благосклонностью больше, чем добрыми словами князя Артедайна?
Танцы фалафрим не останавливались, как вечен бег волн. И Хэлгон вдруг улыбнулся простой мысли: Элрондвсего лишь сын друга его сына. Как можно обижаться на мальчика? Сердиться на него, как на старшего? Это же смешно
Юная фалмариэль протянула ему кубок. Оказался мед, но сваренный иначе, чем у других народов эльдар. Он не был привычно душистым, но от него на сердце стало совсем легко.
и ведь не терзаешься из-за Ангмара, хотя Ангмарэто действительно опасность, это беда, и не тебе беда, а дунаданам, но Ангмарэто понятный враг, и только от тебя зависит, одолеешь ты его или нет, а мучился из-за всякой ерунды: Элронд его не так приветствует и не так смотрит, вот уж действительно ужас, гибелью грозящий тебе и всему Артедайну!
Хэлгон прикрыл глаза. Это была не дрема, но тихое чувство свободы свободы от своих ошибок. Мимолетное воспоминание: что-то похожее было в Мандосе.
и звучит музыка, и волны покоя накатывают одна за одной, и несут тебя, несут прочь от тревог
Господин! Господин, ты уснул?
Хэлгон вздрогнул, открыл глаза.
Давно было утро. Нет сине-серебристого сумрака: золотой свет. Нет танцовщиц и музыкантов: зала пуста.
И рядом стоит юный (не старше тысячи лет) эльф из фалмари.