Бедная милая Этцисанда! Будьте уверены, ни одна птичка не может похвастаться такой элегантной бледностью, коей обладаете вы.
Мы с феей обмениваемся взглядами в единодушном презрении. Бледная птичка! Если бы проводилось соревнование по изобретению неудачных метафор, то барон фон Хёк стал бы главным претендентом на приз в виде завязанного узлом золотого языка.
Под руку с Этцисандой усатый шепелявый барон с крючковатым носом и бакенбардами входит в нашу уютную столовую с грацией марионетки. На немпсевдоуниформа попугайской расцветки; о-образные ноги спотыкаются в сапогах на каблуках, заостренных настолько, что, они, боюсь, могут испортить наш старинный ковер с симпатичным узором в виде белок.
Да-а-а-амы? тянет он, кланяясь лишь намеком, потому что иначе проглоченная им палка разлетелась бы в щепки.
Доброе утро, сударь, бодро отвечает Каникла с половинкой пончика во рту. Клубничная глазурь придает ее губам розовый блеск. У того, кто не растает при виде ее блестящих глаз, сердце, должно быть, вылеплено из камня.
Что ж, говорит барон фон Хёк, чтобы назвать это утро хорошим, нужно обладать преступной наивностью, моя дорогая. На улице невозможное количество снега, и если бы волны моего сердцебиения не бушевали и не разбивались о возможность видеть лик прекрасной Этцисанды, мое возмущение перед лицом новых снегопадов привязало бы меня к домашним обязанностям. Но я бежал, чтобы страдать, потому что он глубоко вздыхает, в глубине страданий зреет любовь к сладострастию!
Последнюю фразу Этци и барон произносят одновременно. Оба питают глубокое почтение к поэту Ба́ндиту Боргеру Шелли и очень часто цитируют его хором, что всегда вызывает во мне смутное чувство отчаяния, ибо в такие моменты я понимаю, что не могу предотвратить декламацию, даже если спонтанно заткну кому-то из них рот.
Каникла рукоплещет.
Страданий глубокая сладость, повторяет она, не совсем близко к оригиналу, и тянется за следующим воздушным пончиком. Как поэтично.
Я слышал, поворачивается ко мне барон, что Его Высочество принц Испе́р облагородил ночные тени Амберлинга своим внезапным появлением?
В этом отношении ночные тени оказались счастливее, чем наша компания за завтраком, отвечаю я. Потому что Испе́р исчез столь же внезапно, как и прибыл сюда. Он хотел вернуться сегодня утром, но, видно, не успел, потому что сначала ему потребовалось собрать армию, которая ограждает наш дом от всего остального мира.
Чистая предосторожность, поддерживает барон моего супруга. Господа у садовых ворот сообщили, что было совершено нападение на наследника имперского престола.
Этци от ужаса тихо вскрикивает и подносит обе руки с зажатой в них салфеткой ко рту, и хорек Наташа использует эту возможность, чтобы сбежать. Она бесцеремонно несется через стол с завтраком, сбивает крышку с сахарницы, обмакивает хвост в варенье и, используя плечо барона в качестве трамплина, перелетает на канделябр, который принимается яростно раскачиваться взад и вперед над нашими головами. Красное варенье капает на чайник. Потрясенная, Этци опускает салфетку на колени.
Это и в самом деле шокирующая новость, говорит барон, тактично переступая с ноги на ногу. А потому я благодарен за то, что император так благородно и услужливо защищает дорогие для себя родственные сердца.
Моя добрая фея бросает на меня вопросительный взгляд. Этци никогда не упоминала при бароне о том, как сильно император ненавидит эти дорогие родственные сердца? Я незаметно пожимаю плечами.
Как поживает принц Перисал? спрашивает Каникла. Он был ранен?
Да, отвечаю я. Но Испе́р говорит, что он скоро пойдет на поправку.
И кто хотел его убить?
Я колеблюсь, потому что моя добрая фея бросает на меня предостерегающий взгляд. Видимо, мне не стоит рассказывать то, что я знаю о враге. Не то чтобы я действительно что-то знала, но моя фея, похоже, подозревает о существовании связи между письмом и убийством и хочет, чтобы я помалкивала об этом. Ну и ладно.
Убийца сбежал, коротко объясняю я. Император собирается расследовать это дело.
Каникла открывает рот, желая задать свою порцию вопросов, но моя фея-крестная прерывает ее.
Присаживайтесь, господин барон, просит она нашего гостя. Мокколатль или чай?
Бросив почти испуганный взгляд на мою грубоватую фею, барон опускается на свободный стул, на котором обычно сидит Испе́р, когда бывает дома.
Мокколатль, пожалуйста, говорит он. Но только самую малость.
Я наливаю ему в чашку приличную порцию густой красновато-коричневой жидкости, а он с мечтательной улыбкой на губах следит за этим процессом. Никогда не видела, чтобы этот человек что-либо ел, но к дорогим экзотическим жидкостям он, видимо, питает какую-то особую страсть.
А ещек каретам. Он называет их «кароссы», и прежде чем мы успеваем опомниться, разговор за завтраком начинает вращаться вокруг одних только самоочищающихся лаков, блестящих дверных ручек и эластичных натяжных ремней. Время от времени Этци удается вставить цитату из Ба́ндита Боргера Шелли.
И как бы долог ни был путь, чуть ли не кричит она, сердце быстрее бега копыт, освобожденных от уз.
И тут в комнату для завтрака входит Испе́р, причем делает это так неожиданно, что моей доброй фее удается выхватить у меня из-под носа последний пончик.
Испе́р, как и в прежние времена, спрятан за маскировочным заклинанием, поэтому ни Этци, ни Каникла, ни барон его не видят. Штормовой серо-синий оттенок его глаз исчез за стекловидной чернотой, лицо кажется напряженным и непривычно суровым. Он одаривает меня быстрой усталой улыбкой, а затем поворачивается к моей фее, которая тоже видит егонаверное потому, что ему так и хочется.
Леонор? произносит он неслышно для остальных.
Я застываю в изумлении. Знаю, что это имя моей феи, но никогда не называю ее так, в том числе потому, что по непонятным для меня причинам она ненавидит свое имя. Фея-крестная поднимает брови и строит на лице вызывающее выражение, нокогда Испе́р одним движением головы предлагает ей немедленно выйти вместе с ним из комнаты, поднимается и выполняет его требование. Вероятно, из любопытства, а может, и для того, чтобы избежать очередной лекции барона о двойных пружинных подушках из лосиной кожи, которую тот вот-вот собирается начать.
Не будь это столь недостойно и унизительно, я бы побежала за мужем и феей, чтобы подслушать их, а так приходится уговаривать себя, что скоро все равно узнаю о том, что такого важного могут обсуждать эти двое. Поэтому погружаюсь в созерцание настенных часов, пока барон объясняет моим сестрам, что сиденья в спортивных экипажах жестче, чем в каретах для путешествий, и прислушиваюсь к тихой перебранке Наташи и Гворрокко, которые чуть ли не дерутся из-за куска яйца, который уронила Каникла.
Наконец моя добрая фея появляется снова, бледная и напуганная.
Я никогда не пойму, почему ты не вышла замуж за очаровательного Випа, шипит она на меня. Мы были бы в достатке, а проблем было бы намного меньше.
Почему, что такое?..
В дверном проеме появляется мой муж, который внезапно выглядит гораздо лучше, чем раньше.
Ты идешь? спрашивает он меня.
По тому, как затихает разговор за столом, я понимаю, что на этот раз он виден всем. Барон смотрит на Испе́ра, словно сын императорапозолоченный гоночный экипаж, а мои сводные сестры складывают губы в синхронное «О!». Им нравится Испе́р, что в значительной степени связано с подарками, которые он привозит им из Толовиса. Они выжидательно смотрят на него, но мой муж, извиняясь, качает головой.
Вчера мне пришлось уехать в спешке, говорит он. Наберитесь терпения до следующего моего визита, и будете поражены тем, что я для вас приготовил.
Произнося эти многообещающие слова, он берет с блюда кусок кекса с изюмом и с нетерпеливым видом дает понять, что мне стоит, наконец, встать из-за стола и последовать за ним.
Что ты задумал? спрашиваю я.
Мы вылетаем. Твой линдворм уже оседлан.
И куда мы летим?
В одно место в Запретном Лесу, которое Леонор очень неохотно мне раскрыла.
Я оборачиваюсь к своей доброй фее.