Разрешения моего отца достаточно, успокоил его Франсуа, не сводя глаз с мягких изгибов тела Изабо, подчеркнутых темно-зеленым платьем. Но ты не хотел бы потерять расположения своего господина?
Ни в коем случае, мессир! Нам хорошо живется на ваших землях, мне грех жаловаться Да продлит Господь ваши дни, поторопился добавить Арман, счастливый от того, что избежал гнева де Шазерона.
При этих словах владелец замков отвел глаза от окна и пристально посмотрел на вдруг съежившегося беднягу. Сеньор отвязал от своего пояса кожаный кошель и бросил на стол две серебряные монеты. Ничего не понимающий Арман расширенными глазами смотрел, как с тихим звяканьем успокаивается кружение монет.
Они пригодятся твоим голубкам, милейший. Ну! Бери же! Бери, настаивал Франсуа, прищурив ставшие порочными глаза.
Арман немного поколебался, потом, не устояв, схватил монеты и покраснел.
Сеньор очень добр к этим детям
Потому-то я и хочу, чтобы твоя дочь отплатила мне любезностью, арендатор! Я буду ждать ее в замке Монгерль сразу после окончании церемонии. Полагаю, она все еще девственница, цинично докончил Франсуа, которого нисколько не тронуло изменившееся лицо Армана, вертевшего в пальцах монеты, словно они вдруг раскалились.
Забудьте об этой девочке, сеньор Франсуа, иначе большие несчастья падут на ваши земли, прошелестел за спиной слабый старческий голос.
Франсуа де Шазерон, вскипая гневом, резко обернулся и увидел старуху, сливавшуюся в своей черной вдовьей одежде с фоном черного от копоти очага.
Кто ты такая, что осмеливаешься перечить желаниям своего господина? загремел Франсуа без всякого почтения к старухе, чьи морщинистые руки были скрещены на неоконченном вязанье.
Это моя теща, мессир, поспешно вмешался Арман. Ее слова недостойны вашего внимания
Замолчи, сын! Или ты забыл, чем мне обязан?
Последние ее слова прозвучали почти угрожающе. Арман задрожал больше от властной силы, исходящей от родственницы, чем от тяжелого взгляда своего сеньора:
Меня зовут Амалия Пижероль, я дочь известной Тюрлетюш и сама прозываюсь Тюрлетюш, словно бросая вызов, проговорила старуха.
Франсуа недовольно поморщился. Та Тюрлетюш была колдуньей, казненной именитыми горожанами в 1464 году, за пятнадцать лет до его рождения. Зачинщика этой казни заставили совершить паломничество в монастырь Сен-Клу, куда он принес восковую свечу весом четыре фунта, но проклятие ведьмы настигло его спустя несколько недель: он внезапно скончался со следами ужасных страданий на лице. Не один раз слышал Франсуа в детстве эту историю. С тех пор он возненавидел колдуний. Он ненавидел всех, кто шел против его воли. И тем не менее он принудил себя смягчить тон.
Значит, ты тоже колдунья?
Нет, мессир, вовсе нет. Ко мне перешло только прозвище. Но не относитесь легкомысленно к безумным словам старой женщины
Франсуа зло захохотал. Ему достаточно было щелкнуть пальцами, и эта сумасшедшая окончила бы свои дни на костре. Он поднялся из-за стола и с надменным суровым видом встал между ними.
Мне нужна девственность этой девушки, арендатор, и я возьму ее! Подумай о своей семье Либо ты отдашь мне ее по доброй воле, либо я возьму ее силой!
Сказав это, владелец замка Воллор быстро вышел, даже не взглянув на весело входившую в дом Изабо, которая присела перед ним в реверансе.
Изабо, рыдая, уткнулась в колени бабушки, не удостоив взглядом отца, который только что, глядя в сторону, приказал ей покориться воле их сеньора. Старушка положила сухонькую руку на голову Изабо, провела по длинной каштановой косе девушки, падавшей на высокую, крепкую грудь.
Не печалься, девочка, пробормотала она, Бог спасет тебя от этого дьявола.
Изабо верила и в Бога и словам своей бабушки, которая воспитывала ее после смерти матери, умершей во время родов младшей сестренки Альбери. Однако девушке не удавалось избавиться от страха, граничащего с ужасом.
На следующий день она пошла к своему жениху Бенуа, которого любила нежной, чистой любовью. Тот был занят заточкой ножей на точильном круге и очень обрадовался, увидев Изабо, сопровождаемую маленькой коричневой собачкой Мирет. Заплаканное лицо невесты огорчило его, и он отвел Изабо в сторонку. И там, дрожа, он выслушал ее признания. Какое-то время он молчал, потом, тяжело дыша от еле сдерживаемой ярости, взял ее ручки своими горячими, натруженными руками. Изабо почувствовала облегчение, но длилось оно недолго. Бенуа глубоко вздохнул, борясь с собой, и жалобно выговорил:
Надо подчиниться, Изабо.
Она хотела было вырваться, будто обожженная его словами, но он крепко прижал ее к себе и, несмотря на мертвенную бледность, выступившую на девичьем лице, печально продолжил:
Ты, как и я, знаешь обычай. Это его право, Изабо. Неподчинение это смерть. Неподчинение это смерть! повторил он, как бы убеждая самого себя.
Тогда я предпочитаю умереть! бесцветным голосом сказала Изабо. Он подлый, жестокий и внушает мне ужас!
Он наш господин, Изабо. Мы принадлежим ему. Мы его вилланы. Я постараюсь, чтобы ты все забыла! Наши дети заставят тебя забыть!
Наши дети, Бенуа?
Изабо пристально посмотрела в глаза ножовщика.
Как забыть, если я буду вынашивать и кормить ребенка не от тебя?
Коль такое случится, твоя бабушка вытравит из тебя дитя дьявола! процедил сквозь зубы Бенуа.
Изабо вновь разразилась рыданиями, стараясь вырваться, но Бенуа крепко обнимал ее.
Я люблю тебя, Изабо. Ты для меня дороже всего. Но неподчинение означает смерть! Смерть! повторил он. С малых лет он слышал эти слова, этот наказ, который не должен забывать ни один виллан, слова о беспрекословном подчинении вплоть до отказа от чувства собственного достоинства, от своих желаний. Но сейчас перед ним была Изабо со своим отчаянием, красотой, светлой душой, смехом, который, возможно, исчезнет навсегда, Изабо, у которой отнимут девственность, Изабо, которая перестанет верить ему из-за его предательства. И тут, разжав губы, прокушенные до крови от сдерживаемой ярости, он выдохнул:
Мы убежим, Изабо! Сбежим сразу после благословения. Я спасу тебя от него, но мы погибнем!
Франсуа де Шазерон кипел глухой яростью. Уже давно он поджидал Изабо, смакуя в воображении похотливые картины, которые скрасят его мрачные дни. Дело в том, что за две недели расследование не сдвинулось с места, оборотень не объявлялся. Завтра наступит полнолуние, и прево намеревался устроить ловушку чудовищу. Франсуа не стал разубеждать его, однако предупредил, что никакой сатана не помешает ему отправиться в замок Воллор. Сейчас он больше мечтал о нежном теле Изабо, нежели о шкуре неуловимого волка.
Вот почему он ждал ее прихода, ждал, когда она встанет перед ним на колени. Уже давно отзвучали церковные колокола, люди покинули церковь и ушли на пиршество, устроенное за его экю. Прошло уже три часа с тех пор, как он благословил молодых, но вместо Изабо перед ним предстал Гук де ла Фэ.
Они исчезли, мессир.
Прикажи бить палками отца! Уж он-то скажет, где прячется его дочь.
Похоже, он больше поражен, чем напуган. Кстати, именно он пришел ко мне и сообщил, что дети сбежали. Я полагаю, что он слишком труслив, чтобы быть с ними заодно.
И все же прикажи его выпороть! зарычал Франсуа, ударив кулаком по столу. И передай, что если я не найду его старшую, то отдам младшую на потеху солдатам Монгерля. Ступай! И не вздумай ослушаться моего приказа. Эта дрянь за все ответит, и если не она, то кто-нибудь из близких!
Гук де ла Фэ поостерегся перечить. Без всякой охоты бил он палкой Армана в большом зале кордегардии замка. И хотя бил он не так уж и сильно, Арман после наказания не пришел в сознание. Гук велел отнести его бездыханное тело в Фермули, а сам почтительно склонился перед старой женщиной. Та без ненависти смотрела на него. Она, наверное, чувствовала, насколько ему противно служить недостойному отпрыску предыдущих сеньоров замка Воллор с прежней преданностью и слепым послушанием.
Мне очень неприятно увозить Альбери, но я прослежу, чтобы ей не сделали ничего плохого. Даю вам слово, пробормотал он, прокашлявшись.
Старуха ничего не ответила, даже бровью не шевельнула. Сидя неподвижно возле очага, она ждала своего часа часа, когда чудовище из Монгерля заплатит за все.