Прочитав, мама вздохнула, бросила письмо на кухонный стол (меня больно резанул этот жест, который, как я теперь понимаю, означал лишь одно: «О господи, пишет-пишет, хоть бы скорее приехал!») и, поцеловав Макса в макушку, присела на табуретку рядом со мной.
Так чем же вы здесь занимались?
Играли, коротко ответил я.
Играли, повторила мама. Бедный ты мой.
Она потянулась погладить меня по голове, я отстранился, обиженный за брошенное папино письмо.
Ершистый какой мама снова вздохнула.
Мама, мы хорошо играли! вмешался, оторвавшись от поглощения вишни, Максимка. Еще мы с Тоней играли, она веселая, она Гришу любит.
Наверно, лицо у меня сделалось не такое каменное, как я того хотел, потому что мама засмеялась.
Гришенька, в этом нет ничего плохого, если кто-то тебя любит, сказала она ласково. Это надо ценить.
Да ну еще, буркнул я. Ценить! Больно мне надо. И врет он все, этот Максим.
Не вру! Не вру! возразил малолетний доносчик и, стрельнув косточкой, попал мне в лоб. Она сама мне сказала!
А как она это сказала? с живостью спросила мама.
Сказала, что без него она просто не может.
Терпение мое лопнуло.
Мама, он сочиняет! сказал я. Ты извини, но сейчас я ему дам!
Сообразив, что перегнул палку, Максимка отшатнулся в своем высоком стульчике и закрыл нос и затылок руками. По подбородку у него тек вишневый сок. Мне стало жалко сочинителя.
У, сюся! сказал я и вытер ему подбородок.
А мама грустно и устало на нас смотрела.
Мне почему-то показалось, что она сейчас начнет плакать, и я поспешно спросил:
Ну, как твоя репетиция? Все нормально?
Мама скорбно усмехнулась.
Ай, никому это не нужно и не интересно, проговорила она.
И в эту минуту к нам позвонили.
Папа! закричал я и бросился к дверям.
Вытащите меня! запищал Максимка, выкарабкиваясь из тесного стульчика.
Но первой у дверей оказалась мама. Она открыла, на площадке был полумрак, и я из-за маминой спины сначала не разглядел, кто там стоит, и не понял, почему мама произнесла что-то вроде короткого и удивленного «О!»
Здравствуйте, сказала, переступая порог, Тоня.
Мне показалось, что линолеум задымился у меня под ногами. Если бы я мог прожечь собою пол и провалиться до первого этажа, я бы это непременно сделал. Ну что за люди эти девчонки! Они как будто для того и родились, чтобы ставить всех в дурацкое положение.
Тоня посмотрела на маму и с какой-то болезненной настойчивостью в голосе сказала:
Мне надо с Гришей поговорить.
Как будто раньше ей в этом отказывали.
Конечно, конечно, ответила мама и, чуть заметно покачав головой, пошла на кухню к Максимке. Я понял так, что эта смелость и ей не понравилась.
Ну, что такое? зловещим шепотом проговорил я.
На Тоне поверх платья была шерстяная вязаная кофта пасмурного цвета с обвисшими полами, скорее всего, тети Капина.
Ты знаешь, Гриша, тоже шепотом отозвалась Тоня, я тут сходила к девочкам из школы, они мне дали телефон Ивашкевичей дачи Они туда в прошлое воскресенье ездили. Ты бы позвонил Рите по тому делу, мало ли что
Тут только мне пришло в голову, что Тоня потому отослала маму на кухню, что держала слово, данное мне, слово о неразглашении тайны. Другого пути у нее не было.
А почему, собственно, Рите? тупо задумавшись, спросил я.
Тоня взглянула на меня и ничего не ответила.
«Ах, ах, у нас все фигуры умолчания, подумал я. Ты хочешь послушать, как я разговариваю с Маргаритой? Не будет этого, но позвонить на дачуидея в целом хорошая. Да, позвонитьи подвести черту».
Мама, я выйду на десять минут, сказал я через плечо, позвонить надо.
Сходи, сходи, погуляй, как бы не слыша глагола «позвонить» (а может быть, и в самом деле не слышала? Люди вообще слышат лишь то, что хотят и что могут), согласилась мама, только недолго.
Позвоню и вернусь, упрямо повторил я.
И мы с Тоней пошли на улицу. Спускались по лестнице молча, я впереди, Тоня сзади. И только когда вышли в сумрачный двор, Тоня спросила:
Ты рассердился, что я пришла?
Нет, ну что ты! развязно, как опереточный актер, ответил я.
Именно как опереточный: после этого ответа можно было распевать комические куплеты. А кстати, вы замечали, что актеры на театральной сцене вообще разговаривают такими преувеличенно бодрыми высокими голосами, как будто им холодно? Особенно это заметно, когда на сцене изображается солнечный день. И чем активнее они показывают, что им чертовски жарко, тем крепче уверенность, что на самом-то деле они мерзнут.
А вечер был теплый, сырой и беззвездный, асфальтовые наши просторы пахли обильной росой, того и гляди, что во всех углах гулко заквакают битумные и гудроновые лягушки.
Скажи, спросил я Тоню, идя к подворотне, а почему ты считаешь, что надо говорить с Маргаритой?
Я, собственно, хотел спросить о другом: действительно ли Тоня сказала Максимке, что не может без меня жить? Но вотне получилось.
В ожидании ответа я обернулся, и Тоня, шедшая сзади, оказалась со мною лицом к лицу.
А потому, сказала она, глядя мне в глаза (в темноте это так нетрудно), а потому, что может быть, Рита тогда была дома.
Когда тогда? Я силился понять, но не мог.
Ну тогда
Фраза, которую Тоня собиралась произнести, была для нее синтаксически сложновата и не так-то просто проговаривалась.
Когда ты этого человека увидел.
Я опешил.
Какого человека?
Ну, этого, в квартире, в дверях.
Синтаксис синтаксисом, но смысл того, что Тоня силилась сказать, оказался сложноват как раз для меня.
Постой пробормотал я, попятившись. Ты хочешь сказать, что в то время, как тот тип выглядывал на площадку, Маргарита тоже была у себя?
Тоня не ответила, только пожала плечами. Очень неприятно, когда пожимают плечами в полутьме. Я стоял совершенно ошарашенный: мне такой расклад не приходил в голову. Да полно, Маркиз, так ли уж не приходил? А что ж ты стучал в ту дверь кулаками и ногами Или собирался стучать, задумав операцию «Тянитолкай»?
Да, но проговорил яи осекся.
Какое счастье, что было темно и Тоня не могла разглядеть выражение моего лица, хотя и пыталась, глядя на меня во все глаза.
Да ты бы видела этого типа, сказал я как можно более снисходительно, это ж кошмарный старик, лет за тридцать.
Тоня молчала, по-прежнему глядя на меня, и мне стало казаться, что взгляд у нее укоризненный: эх ты, притворитьсяи то не можешь как следует.
Ну, тогда звони ей сама, рассердился я.
Нет, покачав головой, ответила Тоня. Ты с Женей дружишь, а я с Ритойнет.
Ну, и буду говорить с Женькой.
А он сегодня в городе не был.
В логике ей нельзя было отказать.
15
Возле нашей подворотни, которая выходит в переулок, стояла чуть покосившаяся кабина телефона-автомата. Я зашел внутрь, оставив открытою дверь, Тоня молча протянула мне клочок бумаги с коряво написанным номером и собиралась отойти подальше, но я сказал ей:
Заходи, чего там, твоя же идея.
Поколебавшись, Тоня вошла. В кабине было тесно для нас двоих, Тоня прислонилась спиною к стеклу, чтобы быть подальше от меня, но, пока я набирал номер, я почувствовал, как до меня доходит тепло ее тела. Слушая длинные гудки, я повернулся к Тоне, посмотрел ей в лицо, она глядела на меня с серьезным упреком. И совершенно безотчетно я протянул руку и погладил ее косу, мягко лежавшую на груди. Собственно, мне давно уже хотелось это сделать, только случая не представлялось, а здесь, в кабине, это выглядело совершенно естественно, и Тоня, как мне показалось, так это и приняла, во всяком случае, чуть наклонила голову, не протестуя и не отодвигаясь. Тусклый свет уличного фонаря, стоявшего поодаль, падал в кабину из-за Тониной спины, и мое лицо было освещено, а Тонино оставалось в темноте, но мы стояли так близко друг к другу, что я даже чувствовал ее дыхание, и, приглядевшись, я увидел, что глаза Тонины полуприкрыты, а губы шевелятся.
Ты что-то говоришь? тоже шепотом спросил я.
Я говорю: «Гриша», почти беззвучно отозвалась она.
И в этот момент дача Ивашкевичей подала признаки жизни. Трубку сняла «бабушкина Жека». Услышав ее голос, слабенький, старческий и все же похожий на голос Маргариты, я растерялся: с Александрой Матвеевной мне было не о чем говорить.