Эта, ответил я, подойдя и не без гордости видя, что незнакомые люди передо мной расступаются.
Еще раз попрошу предъявить документики! грозно сказал Сапегин Коренастому.
А я еще раз говорю, осипшим тенорком заорал водитель, не имеете права требовать! Только органам власти!
Хорошо, согласился Сапегин, будут тебе органы, будет и власть.
Да пошел ты прошипел Коренастый и схватился за дверную ручку машины. Ненормальные какие-то населяют.
Подождешь! возразил Сапегин и взял его за локотьвидимо, довольно крепко, потому что водитель тут же отпустил ручку. Он широко раскрыл рот, чтобы разразиться бранью, рот у него был полон нержавеющих зубов.
Но тут худая женщина в домашнем халате, жена Сапегина, сказала:
Второй идет, в сером пыльнике.
Поскольку она смотрела на подъезд купеческого дома, все повернулись туда. На крыльце стоял сутулый немолодой человек в светлом плаще-пыльнике с портфелем в руке, за ним из подъезда вышла дородная женщина в нарядном ярко-розовом платье и с золотой театральной сумочкой, которую она держала под мышкой.
Он? спросил меня Сергей Иваныч.
Я помотал головой, мурашками покрывшись от предчувствия, что сейчас будет.
Сапегин отпустил кожаную куртку, и Коренастый, словно этого только и дожидаясь, плачущим голосом закричал:
Николай Евсеич, ну что такое? Привязались тут, за руки хватаются, документы требуют!
В чем дело? строго спросил человек в сером пыльнике, подойдя. Какие проблемы?
Но тут женщина в розовом вырвалась вперед, решительно его отстранила и застрекотала, как пулемет:
И что это вы здесь выставились? И что это вы уставились? Не видели, как человек уезжает из вашего змеиного гнезда? Ну, так любуйтесь, пожалуйста, на здоровьечко. Коля, садись!
Сапегин метнул на меня недобрый взгляд, поскреб затылок.
Ты, Нина Петровна, не горячись, тебя-то мы знаем. Переезжаешь, никак? Вещички-то, извиняюсь, твои перевозят?
А то еще чьи же, наверно, уж не твои! Женщина в розовом подбоченилась, прихватив толстыми пальцами свою драгоценную сумку.
А этот гражданин, извиняюсь, кто будет?
Муж!
Розовая женщина постояла подбоченясь в наступившей тишине и, видимо довольная произведенным эффектом, громко произнесла: «Тьфу!»и полезла в заднюю дверцу машины.
Нет, погодите, граждане дорогие! ободренный тем, что Сапегин озадаченно умолк, Коренастый теперь уже сам крепко схватил меня за рукав рубашки, прищемив мне своими железными пальцами кожу. Вот тут, значит, этот гаденыш вертится возле машины, как проклятый, а этот вот как с цепи сорвался, документики требует, это значит, вам все ничего?
Пожилой в пыльнике пасмурно взглянул на меня (я чувствовал, что ему самому и тошно, и стыдно), и я понял, что защищать меня от водителя здесь никто не станет и оплеухиэто в лучшем случаемне, пожалуй, не избежать. Но тут неожиданно за меня вступилась Сапегина.
А машина-то, между прочим, казенная, язвительно сказала она. Мальчик вертится правильно: вы тут личные дела на казенном бензине справляете.
Что здесь началось! Женщина в розовом распахнула дверцу машины и разразилась изнутри крикливой бранью, Сапегина не уступала ей ни в словечке, муж ее угрюмо оправдывался, Николай Евсеич то урезонивал новобрачную, то призывал водителя плюнуть на все и садиться за руль, а Коренастый ругался со всеми сразу, то и дело дергая меня за рукав, как бы желая убедиться, что я никуда не утек.
Делаешь добро людям, а тебе в глаза тычут!
Брось, Иван, поехали, времени нет!
Нашел себе халтурку, левак бесстыжий!
Сама ты бесстыжаятоварищу помочь!
Помочьза государственный счет!
А ты мой бензин нюхала, государственный или нет? Не нюхала? Ну, так понюхай!
Ну, ну, полегче, женщина все-таки
Ах, все-таки женщина? А какое женщине дело?
Наконец Николай Евсеич, соскучившись, протиснулся между мною и Коренастым, тем самым оторвав его от меня, и сел в машину.
Иди-ка ты домой, негромко сказал мне Сапегин, и больше чтоб твоего духу
Это был разумный совет, и я, отойдя шага на два в сторонку, повернулся и быстро зашагал к своему дому.
Нет, погоди! завопил Коренастый своим тонким, въедливым голосом мне вслед, но, должно быть, его удержали.
Уши у меня горели, когда я пришел к себе во двор. Тони не было, конечно. Максимка и Сидоров качались на качелях, точнее, просто висели в сидячем положении и, ерзая, старались как Мюнхгаузены поднять себя вверх, а бабушка Сидорова, которую вполне устраивало такое положение (и падать низко, и высоко не залетят) бродила вокруг угольной кучи и для чего-то тыкала в нее палкой.
Гриша, ты их поймал? спросил меня с качелей Максимка.
Нет, Максюша, не поймал, устало и потому миролюбиво ответил я. Чуть меня самого не поймали.
Ничего, в другой раз, великодушно утешил меня Максимка. Раскачай нас как следует.
И я уж их раскачал от души, так что они визжали, как поросята. Счастье, что бабушка Сидорова была далеко, а то бы не миновать мне клюки. Два раза детишки на качелях чуть не описали полное «солнце», и даже Сидоров взмолился:
На землю хочу!
Много позднее я узнал, что в поведении моем здесь проявила себя сублимация«переключение энергии сильных страстей на цели социальной деятельности и культурного творчества».
14
Папа не приехал: все-таки «шестнадцатого числа» и «числа шестнадцатого»это не одно и то же. Теперь, когда с делом Кривоносого было покончено, я даже на папу обиделся: зачем было письмо посылать? Несерьезно. Хотя умом понималписьмо было отправлено девятого, мало ли что могло произойти за эту неделю на объекте. Был случай, когда папу даже пытались подкупить, положили ему в карман сверток с деньгами: что-то он там не хотел подписать, а очень нужна была его подпись.
Поздно вечером, когда я досыта натешил Максимку вновь обретенными «Казахскими сказками» и стал потихоньку готовить его ко сну, избегая бурных игр и серьезных разговоров, вернулась с работы мама. Как всегда после «клубного дня», усталая, бледная, осунувшаяся и взвинченная одновременно, с огромным пакетом для настам оказалась крупная черная вишня.
Ну как, мои скворушки? с веселостью, которая казалась мне наигранной, спросила она. Целый день, наверно, ссорились?
Нет, мамочка, нет! заверил ее Максимка.
В нитяных штопаных колготках и оранжевой фланелевой рубашке (Максимка называл ее байковой, производя это слово от «баиньки», и, если не хотел спать, категорически возражал против надевания этой рубашки, а при случае прятал ее в какой-нибудь укромный угол, чаще всего в один и тот же, за платяным шкафом), он крепко обхватил маму за ноги и не давал ей дотянуться до вешалки, чтобы пристроить плащ. Я терпеливо стоял в сторонке: Максим всегда завладевал мамой и папой в первые минуты и ни за что не уступал места мне. Вначале я сердился и спорил, потом просто молча обижался, а еще позднее не обижался и не спорил, молча принимая к сведению, что я нахожусь на втором месте и родители не считают нужным это положение исправлять. Теперь-то, сам имея детей, я понимаю, насколько был тогда несправедлив, но что «теперь», если мы говорим о «тогда»?
Нет, мамочка, нет! Сидоров в расплавленной смоле искупался, и его сзади остригли, а его бабушка палкой дерется, а у Тони японский гриб и сто лопат в подсобке, а потом Гриша бандитов ловил, но его чуть самого
Максим! строго произнес я. Болтаешь что попало.
Братишка обернулся и, осекшись, прижмурился в ожидании, что я влеплю ему подзатыльник. А мамамама ничего не заметила.
Господи, что за ужасы у вас здесь творятся! чуть механически проговорила она и, протянув руку, пристроила плащ. Вообще, выйдя на работу, она стала другой: не то что чужой, но какой-то отдаленно нежной, словно она ласкала нас издалека или писала нам нежные письма в нашем присутствии. Стриженый Сидоров в кипящей смоле, Тоня гриппом японским болеет, да еще бандиты с лопатами
И она, подхватив Максимку на руки, крепко прижала его к себе. Мы прошли на кухню, мама усадила нас за стол, помыла в дуршлаге вишню, высыпала в глубокую миску, поставила блюдца для косточек и строго-настрого запретила стрелять косточками друг в друга. Я принес ей папино письмо, и, пока она читала, по-детски шевеля губами, мы с Максимом всласть настрелялись друг в друга косточками.