Тагир, уже ничего не скрывая, рассказал о лагере, об освобождении его чужими воинами. Старик молча слушал, изредка кивая седой бородой.
— Что делать, сын мой, — сказал после того, как Тагир замолчал. — Война всегда приносит много бед и несчастий. Такая беда постигла и тебя. Что же ты думаешь делать дальше, сын мой?
— Не знаю, — мрачно ответил Тагир. — У меня нет пути. Я как путник в глухом лесу. Куда ни пойди — везде деревья.
Тагир замолчал, молчал и старик. Так они просидели долго, каждый думал о своем. Потом старик тихо сказал:
— Послушай, исстари у нас рассказывали такой тхидеж! У берегов моря, которое плескалось у самых наших гор. И мрачная опасность висела над адыгейскими аулами. Кочермы иноземцев переплывали море и как свора шакалов ночью обрушивались на горские аулы. Они грабили имущество, убивали тех, кого могли убить, увозили в полон красивых девушек, которых продавали потом на стамбульских базарах. Не могли собраться адыги с силами, чтобы наказать жестоких хищников. Не могли, потому что ждут их в одном месте, а они, словно темные силы зла, появляются в другом. И приходилось адыгам жить в постоянной тревоге.
И не было этому конца. Но вот умирал в одном из аулов древний старик. Было ему столько лет, что он сам об этом не помнил и никто другой тоже не мог их сосчитать. И он сказал: «Идите в самый дальний аул, что находится на самой вершине горы, там в семье Кочасовых родились семеро мальчиков. И дано им знать, где и когда высадятся разбойники с кочерм, и дана им сила победить их в открытом бою. Идите и найдите их». И люди пошли и действительно нашли в сакле Кочасовых семерых мальчиков, и стали они скоро сильными и храбрыми мужами, и дана им была действительно сила и храбрость, и могли они угадывать место, где высаживались с моря враги. И стали разбойники жестоко страдать от своих набегов.
И вот однажды самая большая шайка разбойников высадилась на берегу так, как сейчас сделали те, кто пришел с оружием на эту землю. И приготовилась завладеть богатой добычей. И случилось так, что были здесь только одни братья. И никого больше не было рядом. Но они не отступили и приняли бой. И дрались они долго. И было время, когда враг начал брать верх. И вот тогда один из братьев, дотоле дравшийся так же храбро, как и все, вдруг почувствовал, как к нему пришел страх. Страх за свою жизнь. И ничего не в силах с собой сделать, он спрятался за камни, спасая свою жизнь и не думая о том, что будет с его братьями.
А братья в этот момент налились такой нечеловеческой силой, с такой яростью обрушились на врага, что те не выдержали и бежали, устилая свою дорогу трупами.
Но два брата сложили свои головы на поле боя. Оставшиеся стали искать третьего. Но нигде не нашли. Ни здесь, где погибли два других, ни там, где лежали убитые враги.
А беглец не посмел выйти из своего убежища. Несмотря на то что в начале битвы он не уступал никому из братьев в храбрости и уложил множество врагов, страх лишил его права стоять на поле боя победителем вместе с другими братьями.
Стыдясь своего поступка, он не вернулся к ним, не пришел больше к своей матери. Он ушел в горы. И так скитался он всю свою жизнь по чужим землям, оставаясь мыслями и сердцем дома, в родной сакле. Так и остался он на всю жизнь одиноким и забытым.
А когда пришла смерть, он лег на землю, обратившись лицом в сторону родной страны, прося аллаха простить его за то, что оставил братьев в беде, что забыл свою мать. Но был он сам уже наказан всей своей жизнью… Вот такая есть легенда… Не знаю, может быть, ты и слышал о ней, — закончил старик.
Тагир молчал. Молчал и старик. Потом Тагир глухо сказал:
— Ты не понял меня, я не бежал с поля боя, я дрался пока мог, пока были крепки мое тело и руки. Я не виноват в том, что враги тогда оказались сильнее меня.
— Я не виню тебя в этом, — сказал старик. — Я верю тебе, ты не был трусом. Но кому нужна твоя храбрость на чужой земле, кто оценит ее, кто скажет тебе за это спасибо? И скажи, разве твое сердце не там, не в своем ауле, где тебя знает каждый человек, где ты помнишь каждый камень? Здесь на чужбине только твое тело. Душа твоя там. Я родился уже здесь, на чужой земле, а я самый старый в нашем ауле. Но ты! Ты не сможешь остаться жить с нами. Тело не может быть без души. Не сердись за то, что я тебе это сказал. Я сказал правду.
Тагир встал.
— Спасибо. Я не сержусь. Завтра утром я ухожу.
— Не забудь передать привет родной земле, — крикнул ему вслед старик.
Тагир ничего не сказал Ахмету о своем намерении покинуть аул на следующий день. Но утром, когда первые лучи солнца только легли на плоские крыши глинобитных саклей, он поднялся и, поблагодарив еще не совсем проснувшегося хозяина за гостеприимство, отправился в путь. Зульфия успела только сунуть в руки небольшой сверток с лепешками и сыром. Но куда направляться теперь? Возвращаться обратно в Бейрут? Там уже, кажется, им было испробовано все. Да и пропустят ли его теперь так легко через границу? Ведь по эту ее сторону он попал, по-видимому, только потому, что пограничник отлично знал Ахмета и Зульфию. Не испытать ли теперь счастья в Дамаске? Ведь оттуда не так трудно поездом попасть в Бейрут и в любой другой порт на побережье.
Но на проезд автобусом до Дамаска у него не хватало денег. Пока он ломал голову, как быть, подошел автобус. На этот раз он был почти полон. Шофер посмотрел на него и спросил, собирается ли он ехать? Тагир ответил по-адыгейски, что у него не хватает денег.
К его счастью, шофер тоже оказался адыгом. Он махнул рукой и сказал:
— Садись вон туда, в конец.
Так Тагир очутился в Дамаске. Здесь он попытался узнать, где находится та стройка, о которой ему говорили в ауле. Оказалось, она была все-таки довольно далеко и добраться туда с теми грошами, которые остались у Тагира, нечего было и думать. Вот когда он пожалел, что из ложной стыдливости не обратился за помощью к Ахмету и всем жителям гостеприимного аула и не рассказал им о себе всю правду, как сделал это перед стариком.
Но что-то надо было делать. Прежде всего, конечно, заработать на дорогу туда денег. Целый день он ходил по галдящему базару, пытаясь хоть кому-нибудь предложить свои услуги, как носильщик. Но все было тщетно. Вечером совершенно обессиленный и потерявший всякую надежду, он хотел только одного: забыться где-нибудь в укромном уголке тяжелым сном. И вдруг ему показалось, что в значительно поредевшей базарной толпе мелькнула удивительно знакомая ему фигура. Он бросился вперед, пытаясь разглядеть ее, но она пропала так же неожиданно, как и возникла. Он прошелся несколько раз мимо уже почти опустевших рядов и вдруг в самом конце базара у входа в кофейную снова увидел ее. Человек был худ, заметно сутуловат, и, когда он, спускаясь по ступенькам кофейной, на мгновение повернулся к Тагиру в профиль, последний понял, что не ошибся. Как это ни невероятно, это был Сергей. Человек, с которым они расстались много лет.
И Тагир, не теряя ни минуты, бросился ко входу в кофейную…
Все эти воспоминания прошли перед Тагиром почти за несколько минут, когда он в лесу, укрывшись за валуном, прислушивался к удалявшемуся голосу певца. Наверное, если бы тогда на базаре кто-нибудь сказал ему, что он в самом скором времени будет лежать на родной земле, в каких-то нескольких десятках километров от своего аула, он бы этому ни за что не поверил. А сейчас ему уже не верилось, что когда-то это все было: и базар в этом далеком городе, и он, бегущий через почти опустевшую площадь к крутым ступенькам, ведущим в тесную и полутемную восточную кофейню…
Но теперь уже не было времени для воспоминаний. В лесу пока тихо и спокойно. Надо этим воспользоваться и выходить скорее к дороге.
Но прежде он должен выполнить одно задание. Оно было крайне простым, и в нем не было ничего преступного. Тагир пощупал карман куртки. Металлическая коробочка, величиной не более спичечной, лежала на месте. Надо было только найти этот дуб. Тагир отлично помнил поляну, на которой он стоял. Если пройти напрямик, до нее можно добраться не более чем за десяток минут. А там пусть этой коробочкой занимается тот, кому это предназначено. Ему уже до этого не было дела. Потом он будет свободен. Совершенно свободен. И начнет другую жизнь. Такую, какую он хочет.
Сергей сказал — напиши сразу же. И он это сделает немедленно, как только для этого представится возможность. Они уедут вместе…