— О, люди, ради древней земли наших отцов, где родились адыгейские танцы и адыгское слово, ради нашего гостя, который прибыл к нам из колыбели наших дедов, будем сегодня танцевать и веселиться!
Потом он мягко отступил в сторону и стал там, где смыкаются ряды парней и девушек. И, обращаясь к мужчинам, почти закричал:
— Хлопать в ладоши!.. Всем хлопать в ладоши!..
Как разгоряченный конь, рванулась гармошка. Казалось, она взлетала теперь в воздух, и звуки ее обрушиваются на толпу откуда-то сверху подобно горному водопаду. Один из стройных парней сорвался с места, сделал прыжок и замер перед одной из девушек. Та плавно повела плечами и почти не слышно вышла из круга подруг.
— Люди, — возгласил распорядитель, — люди, слушайте меня. Сегодня все должны веселиться, сегодня не должно быть равнодушных.
И вдруг Тагир почувствовал резкую боль в левой стороне головы. Это снова давала знать о себе контузия. И эта боль почему-то снова заставила его вспомнить прошлое. Звуки гармоники и голос распорядителя перенесли его далеко от этой чужой земли, в предгорья родного Кавказа. Он вспомнил, как танцевал на первой свадьбе у своих соседей, когда привезли невесту. Вспомнил, как заиграли парный танец, и он впервые в своей жизни пригласил девушку. У нее были теплые тонкие руки, и она танцевала, прижавшись к нему локтями и плечом.
— Шире круг, шире круг! — продолжал громким голосом провозглашать джегуако — распорядитель, но Тагир уже не слышал его. В мыслях он был не здесь, под сирийским небом, а дома, и казалось ему, что музыка, которая звучала вокруг него, была та, что он слышал давно-давно в своем ауле, когда впервые вышел в круг с той девушкой. Потом перед его глазами вдруг встало огромное грушевое дерево, которое росло во дворе, где тогда шло веселье, и он вспомнил, как однажды он еще мальчишкой с другими такими же мальчишками решил наворовать с него груш и как потом ему за это досталось. Интересно, стоит ли еще сейчас это дерево или его уже нет?
Потом он вдруг вспомнил мельницу, что находилась в верхнем конце аула на левом берегу стремительной в летние паводки речушки, вспомнил холодные прозрачные волны, которые возвращали бодрость истомленному солнцем телу. Вспомнил другую сторону речки, где на жарком берегу зрели на солнце огромные арбузы.
Однажды они собирали пшеничные колоски, и их застала гроза. И всем пионерским отрядом они бежали к синевшим вдали вагончикам полевого стана… Потом перед его взором встали ряды персиковых деревьев и заросли дикого терна на склонах пологой балки, и родник, и маленький журчавший на ее дне ручей.
Веселый голос распорядителя прервал его мысли.
— Дорогой гость наш! — сказал он, подходя к нему. — Да пусть сделает аллах тебя гордостью адыгского племени! Старшие предлагают тебе очередной танец. Они просят, чтобы ты напомнил им время наших дедов. И да пусть твой танец наполнит наши груди чистым воздухом гор, по которому они тоскуют уже многие годы. Шире круг! Шире круг и громче хлопки, гость наш исполнит нашу просьбу.
Тагир тряхнул головой, отгоняя от себя нахлынувшие воспоминания, и быстро вошел в круг. Теперь в вихре танца ему уже казалось, что он действительно дома в родном ауле и тень старой груши падает на него, и открой он сейчас шире глаза, всмотрись в окружающие лица, — многие из них окажутся теми самыми дорогими ему, знакомыми с самого детства. Давно он не танцевал так, как в этот вечер. В танцах вылилась вся его тоска по родному аулу, тоска, которую он так долго сдерживал перед другими людьми.
И даже высокая стройная девушка, с которой ему пришлось танцевать перед самым концом данного в его честь празднества, казалась ему именно той, что положила на его плечи тонкие прохладные руки в тот памятный для него вечер, когда он впервые вошел в танцевальный круг.
Поздно закончилось веселье. Усталый и радостный, он лег спать, но снился ему снова родной аул, и старая груша, и мельница над рекой.
Незаметно прошли двое суток. Он знал, что по обычаю только после третьих его спросят, какова цель его приезда и каковы его намерения на будущее. Что он мог сказать? Не лучше ли было до срока покинуть аул? Но зато сам он узнал, что младшие братья Зульфии и Ахмета находятся в армии и лежат сейчас где-то совсем недалеко на горячей земле, закрывая дорогу захватчикам на родную теперь для них землю.
Но он малодушничал, откладывал с часа на час день своего отъезда.
Самое тяжелое и неприятное пришло к нему на третий день. Он случайно услышал разговор, который вели о нем его хозяин Ахмет и его сосед. Оказывается, где-то на севере Сирии совсем недавно велось строительство какого-то большого предприятия и строили его инженеры и техники из России. А теперь уже совсем недалеко от аула, в котором находился Тагир, с помощью тех же советских специалистов сооружалась больница для беженцев из захваченных израильтянами районов. И Ахмет довольно прозрачно намекал собеседнику, что Тагир один из ее строителей. Он говорил об этом с такой гордостью, что Тагиру стало совсем стыдно. Он незаметно ушел в угол двора, где у старого плетня стоял покрытый домотканым ковриком топчан, и долго лежал на нем, в который раз перебирая в мыслях всю свою нескладно сложившуюся в последние годы жизнь.
Как много должно было измениться на его родине за эти годы? Когда-то с таким напряжением сил они ликвидировали свою отсталость, ставили задачи кого-то догнать, с кем-то сравниться, а теперь помогают возводить на чужой земле промышленные гиганты, помогают ликвидировать чужую отсталость. И это несмотря на то что половина страны лежала в развалинах всего каких-то два десятилетия назад…
Наверное, Ахмет искал его, удивляясь, куда он мог деться, но Тагир до самого вечера не выходил из своего убежища. А потом, минуя калитку, через отверстие в плетне пошел по задворкам аула просто так, сам не зная куда.
Было время, когда все еще находились в своих домах, и Тагир почти никого не встречал на своем пути. Только около одного глинобитного забора на низенькой скамеечке он заметил белобородого старика, опиравшегося обеими руками на палку.
— Селям алейкум, — сказал Тагир, поклонившись старику.
— Алейкум селям, — ответил старик и чуть-чуть подвинулся, освобождая место гостю.
Тагир сел. Старик молча смотрел на него, а потом спросил:
— Это ты гость Ахмета? Я слышал о тебе.
— Я, — ответил Тагир. — Я здесь уже третий день, и утром мне надо уходить.
— У тебя есть дела? — старик одобрительно наклонил голову. — У каждого человека должны быть дела. Мир держится на трудах рук человека. Еще нет трех дней, как ты гость нашего аула. И я не могу тебя ни о чем спрашивать, но ты уходишь, и, если разрешишь, я задам тебе вопрос — куда ведет тебя твой путь? Не на нашу ли благословенную землю, ни к горам ли, покрытым древними лесами, ни к рекам, вода в которых, как говорил мне мой отец, чище воздуха гор и слаще шербета. Если туда, передай низкий привет мой моей земле и моим братьям, живущим на ней.
— Нет, — тихо сказал Тагир, — мой путь лежит не туда.
— Но ведь ты же не живешь в нашей стране? — спросил старик, — Тогда откуда ты? Не оттуда ли, где много урусов строили фабрику, которая даст работу и хлеб многим из наших братьев? Или оттуда, где они поднимают большой и светлый дом для больных и престарелых?
— Нет, — так же тихо ответил Тагир, — я не оттуда.
Старик помолчал и опустил глаза. Потом спросил: — Тебе понравилось у нас? Или ты видел места лучше?
Тагир посмотрел в темные чуть водянистые глаза старика: старик понял, что вопросы его не нравятся собеседнику и стал говорить о другом. И вдруг в груди его поднялась злость на себя — чего он боится, почему не хочет говорить? Это его жизнь, и ему никуда от нее не деться. Прожил он ее сам, без чужих подсказок. И сам должен отвечать за нее. И он сказал:
— Я был на войне, сражался с фашистами. Потом был ранен, попал в плен.
— О, сын мой, — в голосе старика прозвучали оттенки гордости. — Я рад, что ты был воин. Мы слышали здесь, что на большой войне, прошедшей по нашей земле, отличились и наши братья — адыги. О мужестве воинов наших знают все жители аула. Большое спасибо им говорим мы. Аферем. Мы тоже знаем, что такое война, хотя и не сравню ее с той, что прошла по нашей древней земле. Но мы тоже видели убитых и плачущих жен у разрушенных очагов, и мертвых детей, и стариков. Враг и сейчас стоит на нашей земле, но придет время, и мы изгоним его с нее. Так было во все времена со всеми захватчиками, так будет и теперь. Но что же стало потом с тобой, когда ты из плена ушел?