Где он сейчас? Может быть, в каких-нибудь десятках километров от Тагира. Как жаль, что за неделю до отъезда им так и не удалось обменяться и парой слов. Да и те встречи, которые были раньше, никогда не проходили без свидетелей.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Дом, купленный Берузаимским в хуторе Навесном, был значительно меньше проданного им в райцентре. Но внутри он был довольно уютен. Две просторные комнаты, прихожая. Только был дом немного низковат. Станешь на носки — достанешь до потолка. Ну, да что надо было ему, одинокому человеку.
Зато место, на котором он стоял, никак не сравнить с пыльной, почти всегда забитой машинами, улицей райцентра. Небольшой двор одной стороной примыкал к реке, другой — к спускавшемуся с горы лесу. Двор был огорожен плетнем из дикого терновника. В нем росло около двух десятков фруктовых деревьев.
Бывшие владельцы продали дом. Весной, когда река выходила из берегов, вода все ближе подступала к дому, разрушая берег. Когда-то дом, который теперь принадлежал Берузаимскому, был от берега третьим. Теперь первых двух уже не было, и тому, кто хоть мало-мальски знал нрав горной реки, было ясно, чья теперь очередь. Бывшие владельцы тщательно скрывали, разумеется, это обстоятельство, но Берузаимского оно нисколько не пугало. Он был уверен, что на его век этого дома хватит. Он так и говорил тем из соседей, которые предупреждали его. И добавлял при этом смеясь: «Ну снесет, так снесет — против судьбы не пойдешь. Значит, так мне суждено — утонуть в своей постели. Это не каждому удается. Да и кто обо мне пожалеет — об одиноком человеке? Был, не был — никто этого и не заметит».
Первые дни Берузаимский почти не выходил со двора: то подметал перед входом, то чистил сарайчик, то закреплял столбы, на которых держалась калитка. Хуторок был невелик, и с некоторыми из живущих в нем он уже успел перекинуться несколькими словами. Особенно общительными люди были в местном магазинчике, который представлял собой универмаг в миниатюре. Сделав покупку, мало кто спешил уходить отсюда сразу. Прежде обменивались хуторскими, да и районными новостями. Некоторые из жителей, оказывается, помнили Берузаимского, когда он жил в райцентре и работал в конторе райпотребсоюза. Но вот со своими непосредственными соседями по-настоящему он еще знаком не был. Бывшие хозяева дома всячески расхваливали их, но Берузаимский отлично понимал, из каких соображений они это делали. И поскольку никто из них его пока не навестил, контакты он решил налаживать сам.
И вот однажды из соседнего двора донесся звук пилы. Берузаимский подошел к плетню. Посредине просторного двора мужчина и женщина пилили дрова. Мужчина был уже в летах, он как-то неловко и тяжело упирался рукой в козлы. Маленькая женщина, уцепившись обеими руками за ручку пилы, казалось, не помогала работе, а просто висела на пиле.
— Сосед, — крикнул Берузаимский, — можно зайти? Собаки нет?
Мужчина отпустил пилу и поднял голову. Да, ему было, по меньшей мере, под шестьдесят.
— Заходите, — сказал он и вытер тыльной стороной ладони пот со лба. — Собака привязана.
— Добрый день, — Берузаимский обошел дом и прошел во двор. — Я ваш новый сосед, звать меня Владимир Петрович.
И он протянул мужчине руку.
— Добро пожаловать, — сказал тот и, бросив на землю перепиленные поленья, присел на козлы: только теперь Берузаимский понял, почему он так неловко стоял — одна нога у него была на протезе. — Звать меня Каплан. Больше ничего добавлять не надо. Все так на хуторе зовут, зовите и вы. Думал сам зайти к вам, но вы все утро были заняты. Не хотел мешать.
— В новом доме всегда много работы, — засмеялся Берузаимский. — Хочется все переделать по-своему. Я к вам с просьбой: не одолжите ли на часок лопату. Еще не успел приобрести. Хотелось окопать несколько деревьев.
— Что за разговор, соседи же, еще многое придется друг у друга одалживать. — Прихрамывая, хозяин пошел к плетню и вернулся с лопатой. Жена его, низкорослая, с открытым морщинистым лицом, молча и, как казалось, без особого интереса рассматривала Берузаимского.
— Дайте-ка сюда пилу, — сказал он, заметив, что она снова взялась за ручку. — Пилить дрова — это не женское дело.
Не возразив ни слова, маленькая женщина отдала пилу, заложила руки за спину и молча стояла так, пока Берузаимский клал на козлы большое бревно. Потом так же, не произнося ни слова, не спеша пошла к дому. Жили они вдвоем — муж и жена. Он был пасечником и в летнее время редко бывал дома.
— Что поделаешь, — словно извиняясь, сказал хозяин, берясь за пилу. — Так вот одни и крутимся. Единственный сын в армии, старший погиб на войне.
— Да и вы сами там кое-что оставили.
— Хорошо, что хоть так отделался. Сначала трудно было, потом свыкся. Дали мне работу в колхозе, на пасеке, ничего, справляюсь.
Через час перепилив несколько больших бревен, они сидели в тени у дома и курили. Потом хозяин потянул Берузаимского к столу, на котором дымился ароматный лелибж. А еще через час они дымили цигарками на том же месте около дома, рассуждая о хуторской жизни, о его жителях, которых хозяин знал всех наперечет. Потом, когда, пропылив по дороге серым густым облаком, прошла за плетнем синяя председательская «Волга», заговорили о колхозных делах.
— Как председатель, — спросил Берузаимский. — Хвалят?
— За что же умного человека ругать? Он землю любит. А люди его. Так всегда было, так и будет.
— Наверное, был агрономом, — заметил Берузаимский, отметив про себя, что собеседник его во все время разговора ни о ком не отозвался плохо. То ли это отличительная черта его характера, то ли и действительно все вокруг были так хороши? В последнее Берузаимский по складу своего характера не особенно верил.
— Преподавателем в школе был. Он еще там людей научился понимать. Да и годы этому научили. А вот агроном у нас молодой, лет двадцать семь, не больше. Но дело знает, надо сказать, лучше старого. Три года, как институт закончил, а люди к нему сейчас из райцентра за советом едут.
— Как его звать? — спросил Берузаимский, все более убеждаясь, что собеседник его плохого ни о ком так и не скажет. — Я что-то о нем не слышал?
— Алкес.
— А фамилия?
— Хаджинароков. Как же вы его не знаете, он же на районной Доске почета… Не видели фотографию?
— Не обратил внимания, — с сожалением произнес Берузаимский. — Знаете, вы так расхвалили свой колхоз, что я не прочь у вас поработать, хотя, по правде сказать, думал в лесхоз податься. Пенсия у меня, правда, неплохая, в свое время на северных лесных разработках получил. Но руки без дела чешутся. Да и одиночество тоже дело невеселое. Жена уже вот пять лет как умерла. Так один и кручусь.
— Ну, это дело поправимое, — засмеялся хозяин, — вдовушек у нас достаточно. Освоитесь, погуляем на свадьбе. А насчет работы, что ж, можно поговорить. Вас куда больше тянет?
— К лесу, конечно. Я же в нем полжизни провел. Двадцать лет рубил. А теперь вот захотелось вдруг хоть частично восстановить вырубленное.
— Тогда знаете что, — хозяин немного подумал. — Прикиньте сами, что будет легче — у нас или в лесхозе. А потом поговорим с Джамботом. Вон, видите, там, почти на самой вершине, его домик. Он лесник. Правда, на этой должности он совсем недавно. Со старым лесником недавно случилось несчастье… Может, слышали? Упал в ущелье и разбился. Стар уже был, чего-то, видно, не рассчитал. Завтра воскресенье, давайте и сходим к Джамботу. Потолкуем.
— А вам не трудно? — Берузаимский показал на его ногу.
Тот махнул рукой.
— Привык, я даже иногда и на охоту хожу. Вы этим не увлекаетесь?
— На Севере, бывало, ходил, а здесь не приходилось. Да и ружья с собой не привез.
— Но это беда не велика, достанем здесь. Была бы только охота.
— Такого, как у меня было, не достанем. «Зауэр» — не слышали?
— Как не слышал, — усмехнулся тот, — даже видел. У Алкеса. Отец погиб, мать умерла, когда ему года не было, все имущество при немцах пропало, а вот ружье соседи сумели сохранить. Память это была о его отце.
«Об этом ружье Алкеса, кажется, знает вся округа», — подумал Берузаимский.
— Значит, он его не продаст?
— Не знаю, можно спросить. Приходите с утра в понедельник ко мне на пасеку. Он в этот день непременно ко мне заглядывает. Справляется о делах. Заодно у него и о работе узнаем. Он парень такой — если может помочь, никогда не откажет.