— Ахмет, — сказал женский голос, — возьмем эти. Они мне больше нравятся.
Тагир обернулся. У деревянного лотка, на котором горой были навалены глиняные кувшины и чашки самых различных форм и размеров, стояли мужчина и женщина. Тагир не видел их лиц. Но говорили они на чистейшем адыгейском языке.
И Тагир, не удержавшись, сказал:
— Добрый день, дорогие соотечественники!
Женщина не обернулась, она продолжала рассматривать посуду. Обернулся мужчина. Теперь Тагир не сомневался, что перед ним был адыг, такое лицо он мог встретить разве только где-нибудь в районе Понежукая. Или на берегах Лабы. Он смотрел на Тагира совершенно спокойно, казалось, его совсем не удивило внезапное к нему обращение.
— Добрый день, — сказал он. — И да поможет тебе аллах. Ты тоже приехал на базар за покупками. Издалека? Из какого аула?
Из какого аула? О чем он спрашивал. Или он просто смеялся над ним! И он ответил:
— Из того, что стоит над Лабой. Недалеко от Майкопа.
Мужчина внимательно смотрел на него. Теперь, кажется, он думал о том, не смеялся ли над ним Тагир.
— Ты говоришь правду? — тихо спросил он. — Ты на самом деле с древней адыгейской земли?
— Клянусь! — ответил Тагир. — Костями предков, которые лежат в этой земле.
Мужчина обернулся и коснулся рукой плеча женщины.
— Зульфия, — сказал он, — смотри, этот человек приехал оттуда, где жили наши предки. Он с Кавказа. Он был там совсем недавно.
Тагир покраснел. Он хотел сказать, что это было совсем не недавно, что с тех пор прошло почти два десятилетия. Но не сказал. В глазах женщины вспыхнул такой интерес, что ему стало просто стыдно погасить его.
— Я всегда хотела увидеть хоть одного человека, который мог бы рассказать о том, как живут люди на нашей древней земле, — сказала она. — И вот аллах смилостивился надо мной.
— Подожди, — сказал мужчина, — подожди, Зульфия. — Он протянул руку Тагиру. — Меня зовут Ахмет. Это моя жена. Ты здесь один или у тебя друзья? Они здесь, на базаре?
Тагир назвал себя и сказал, что никаких друзей у него нет.
— А что ты думаешь делать? — снова спросил Ахмет. — Сегодня и завтра?
— Не знаю, — Тагир пожал плечами, — я жду парохода.
— Тогда пойдем в порт и узнаем, когда он придет, — сказал Ахмет. — И если не скоро, поедем к нам. В аул. Это совсем недалеко. Пусть радость встречи с земляком, который недавно покинул родину, достанется всем. Ты не можешь сказать «нет» — ты адыг.
Тагир растерянно молчал. У него не было причин отказываться от радушного приглашения, кроме одного. О чем он будет говорить тем, кто его встретит в ауле? Что ответит на их вопросы о жизни на родной земле, если он покинул ее столько лет назад? И как он объяснит свое нахождение за пределами родины? Но, с другой стороны, его неудержимо тянуло очутиться снова среди своих, услышать родную речь. Он колебался, не зная, что делать.
Ахмет в ожидании смотрел на него. А потом, по-видимому, приняв долгое молчание Тагира за согласие, сказал, обернувшись к жене:
— Плати деньги, Зульфия, и идем, у нас будет гость. И у всего аула будет гость.
Тагир еще с минуту поколебался, а потом, нагнувшись, подхватил сумку Зульфии. Ахмет взвалил на плечи другую, и они пошли куда-то через базар, к площади, окруженной глинобитными домами.
Там стоял длинный широкоосный автобус, на крыше которого горой возвышались схваченные веревкой сумки и узлы пассажиров. Последних было не так уж много и Тагир со своими спутниками нашли удобное место в углу. Автобус, урча мотором и испуская странное зловоние от отработанных газов, тронулся с места и, медленно набирая скорость, свернул в первую же улицу. Улица была очень узка, и казалось просто чудом, что автобус продирается сквозь стенки домов. Попадающиеся навстречу пешеходы жались в проемах дверей и калиток.
Наконец они выбрались из узкого лабиринта улиц. Впереди лежала желтоватая песчаная равнина. Куда ни глянешь — везде пески и пески. Нигде ни жалкого деревца, ни кустарника. А над песками, над серой уходящей вдаль лентой шоссе стоит в мутной дымке красное, раскаленное, как сама степь, солнце.
Нанесенный ветром песок тонким слоем лежит на дороге, тяжелые скаты машины отбрасывают его в обе стороны, и он висит в воздухе, как вытряхнутая из мешка кукурузная мука.
То навстречу, то обгоняя их, изредка проносятся машины. То новенькие, блестевшие лаком и никелем, то совсем старые развалины, наподобие этого автобуса, на котором они ехали. Но больше всего вдоль дороги попадается верблюдов. Они шагают медленно и величаво, не глядя по сторонам, безостановочно перетирая что-то зубами. Иногда попадались низкорослые ослики, впряженные в арбы, колеса которых чуть ли не в два раза превосходили их рост.
Но вот пустыня кончилась, и по обеим сторонам дороги побежали маленькие деревушки с плоскими глинобитными домиками. И опять ни малейшей зелени, ни одного деревца — ни старого, ни молодого. Деревушки располагались, как заметил Тагир, больше на низменностях, где ветер из пустыни дул не так сильно. И со стороны дороги их плохо было видно. Только узкая голова мечети возвышалась высоко над всем ее окружающим.
Тагир молчал, молчали и его спутники. Тагир был гость и по обычаю должен был рассказать о себе. Но он не знал, о чем говорить, ведь и Ахмет и Зульфия, были все еще уверены, что на подошвах его ботинок свежая пыль родной для них земли.
Время шло уже к вечеру. Автобус остановился на просторной площади деревушки, которая была несколько больше других, оставшихся позади. По обеим ее сторонам располагались небольшие магазинчики, торговавшие, по-видимому, всякой всячиной.
Ахмет и Зульфия предложили Тагиру пройтись, пока автобус будет стоять, посмотреть, что в них продают, но он отказался. Денег у него все равно не было, а торговля его не интересовала. Когда нет денег на еду, о коммерции не приходится думать.
Солнце отбрасывало теперь косые лучи, и становилось не так жарко. Если оставшиеся позади деревни казались совершенно пустынными, то здесь было довольно людно.
У длинной скамейки возле одного из домов Тагир увидел старуху, у ног которой расположились маленький мальчик и две девочки. Старая женщина что-то рассказывала, и те, раскрыв рты, внимательно слушали. Никто из них даже не обратил внимание на остановившийся неподалеку автобус.
Старая женщина эта вдруг удивительно напомнила Тагиру его соседку по родному аулу Хатукову. И поза, в которой она сидела, и длинное платье, и лоб, перевязанный легким платком, все это ему было настолько знакомо, что ему захотелось тут же выйти из автобуса, подойти к ним. Но он горько усмехнулся и опустил голову. Как все-таки крепко сидела в нем тоска по родной земле, если даже на сотни километров от нее на чужой, прожженной солнцем земле он видит людей, которых давно пора забыть и которых почти наверняка нет в живых!
Больше он старался не смотреть ни на старуху, ни на сидящих вокруг нее детей, потому что мальчик вдруг стал казаться ему его Алкесом, которого тоже наверняка давно нет в живых.
В самые сумерки автобус остановился у приподнятого шлагбаума. Шофер перекинулся с кем-то несколькими словами, кто-то открыл дверцу, заглянул внутрь. Потом снова в сгустившихся сумерках побежала за окном гористая пустыня. В тот момент Тагир даже не понял, что они переехали границу.
Через час автобус довез их наконец до аула, где жили Ахмет и Зульфия. Как оказалось, это был уже не Ливан, а Сирия. Несмотря на то что было уже поздно, весь аул очень быстро узнал, какой редкий гость появился у них, и как это полагается у адыгов, все пришли к дому Ахмета, чтобы приветствовать прибывшего.
В просторной кунацкой Тагир сидел на самом почетном месте, Каждый входящий желал ему счастливого прибытия и долгих лет жизни.
А когда наступил вечер и вместе с ним пришла прохлада, началось всеобщее торжество. У дома Ахмета собралось почти все население аула. Тагиру даже показалось, что он вернулся на свою родную землю.
Тонкая стройная гармонистка мягко раздвинула мехи гармоники, и полилась с детства знакомая мелодия. И девушки и парни, стоявшие по сторонам от гармонистки, молча ждали. Ждали, что скажет джегуако — распорядитель празднества.
А он вышел на середину круга и начал так, как начинают и сегодня в таких случаях распорядители на празднествах на адыгейской земле.