— Приехала?
— Приехала, — ответил Яан. — Эта уж коль обещала приехать, так приедет.
И, словно по приказу, все вдруг остановились и оперлись на грабли. Микк, и тот не мог не остановиться. А затем снова принялись за работу, даже с большим усердием, чем раньше, — казалось, все молча сговорились показать барышне, если она появится на лугу, как быстро они работают; ведь все были уверены, что рано или поздно старый Рейн передаст бразды правления дочери.
Одно только вызывало у всех недоумение — почему барышня замуж не выходит. Никто не мог понять, в чем дело, но все видели, что она постоянно одна; и все сходились во мнении, что хотя кырбояская Анна и барышня, она все же только женщина, а какой же из женщины хозяин, тем более, когда усадьба такая, как Кырбоя.
— О чем она с тобой говорила? — с любопытством спросила Яана работница Лена, когда они немного отстали от других.
— О чем говорила… — передразнил ее Яан. — О чем всегда говорят. Обо всем.
— Она надолго сюда?
— Разве она скажет, да и как ее спросишь об этом.
— Я думала, она так, к слову об этом упомянула.
— Говорить-то она много говорила, а сказала ли что-нибудь — это уже другой вопрос, — ответил Яан как бы нехотя; он явно был недоволен, что ему, а не кому-нибудь другому поручили встретить барышню. Но как только Лена перестала его расспрашивать, у самого Яана зачесался язык.
— Она спросила, будут ли сегодня яановы костры жечь, — сказал он.
— А ты? Ты что ответил?
— Я… я сказал… будут, поди.
— А она?
— Спросила, есть ли гармонист?
— Ты сказал, что есть?
— Сказал, что в деревне есть.
— Барышня тоже обещала прийти?
— Она спросила, придет ли гармонист.
— Ну а ты?
— Сказал — не знаю, может, и придет, если где-нибудь не будет гулянья получше.
— Можно бы сходить за ним, раз барышня хочет.
— Конечно, можно. Да уж вечером видно будет.
— Успеть бы только сено убрать! Микк грозился, что не отпустит, пока сено в сарай не свезем, ведь два дня праздник.
— Чего-чего, а прижать Микк умеет, будто сам здесь хозяин, — недовольно пробурчал Яан. Тем не менее и он и Лена быстрее задвигали руками, видимо, обоим хотелось поскорее закончить работу. Их пример заразил и остальных, так что к тому времени, когда на лугу появилась хозяйка Кырбоя, грабли в руках батраков так и мелькали.
— Успеете сегодня сено свезти? — спросила Анна у Микка.
— Успеем, барышня, — послышалось со всех сторон.
Но то, что последовало за этим, оказалось такой неожиданностью, такой удивительной новостью, что все опять бросили работу и замерли, опершись на грабли.
— Уже не барышня, — сказала Анна так, чтобы все слышали, — а хозяйка. С сегодняшнего дня я уже не кырбояская барышня, а хозяйка Кырбоя, сегодня я взяла вожжи в свои руки.
— А кто будет хозяином? — усмехаясь, спросил старший работник Микк, и все вокруг лукаво и смущенно заулыбались.
— Пока нового не найду, старый останется, а я буду выполнять его обязанности, — также улыбаясь ответила Анна.
— Стало быть, барышня будет одновременно и хозяйкой и хозяином? — снова спросил Микк.
— Да, так будет до тех пор, пока в усадьбе не появится новый хозяин.
Яан шепнул Лене что-то про штаны, и та звонко рассмеялась.
— Чему ты смеешься, Лена? Что тебе Яан сказал? — спросила хозяйка.
Все обернулись к Лене и Яану, ожидая, что те ответят. Лена, отвернувшись, прыснула. Яан принялся сгребать сено.
— Барышня рассердится, если услышит, — сказал он.
— Не барышня, а хозяйка, — крикнула Анна, притворяясь сердитой; это настолько ободрило Яана, что он выпалил:
— Я сказал Лене, что если барышня станет и хозяином и хозяйкой, то должна будет носить и штаны и юбку.
Весь луг огласился смехом.
— Вот-вот, и штаны и юбку, — подтвердила хозяйка. — В наше время иначе и нельзя, ведь тех, кто в штанах ходит, стало не хватать.
Последние слова внесли в разговор нотку серьезности, и Микк заметил, обращаясь к Лене и Лизе:
— Слышите, и хозяйка подтверждает то, о чем я не раз вам говорил. Зарубите себе это на носу.
— Для нас хватит! — воскликнули девушки.
— Нечего зря бахвалиться! — пригрозил Яан, взглянув на Лену, однако в его взгляде не было и тени угрозы. Как видно, причиной тому были наивные голубые глаза девушки, ее тонкий стан и смеющееся, усеянное веснушками лицо, как бы говорившее: даже если все останутся без мужей, если все останутся старыми девами, я найду, за кого замуж выйти. Лиза уже не умела так смеяться, может быть, она и раньше не умела так смеяться, потому что лицо у нее было полное, красное, глаза серые, тело крепкое, коренастое, и с любой работой она справлялась не хуже мужчины. Икры у нее были толстые, а стан даже под самой тяжелой ношей не сгибался в дугу, как у Лены.
— Чего Лене тужить, — заметил Микк, — она только нынешней весной ходила на конфирмацию и еще распевает «Нам солнце светит ярко». Но погоди немного, скоро запоешь «Тот день уж у порога». Вон Лиза уже тянет: «Стремлюсь я всей душою», а придет время, вы вместе станете выводить: «Мы ждать уже не в силах».
— Они и «Иерусалим, о град святой» споют, — добавил Яан.
— Микк, — обратилась хозяйка к старшему работнику, — мне Яан нужен, вы без него с сеном управитесь?
— Конечно, управимся, — ответил Микк, — должны управиться, коли надо. Но лучше бы вы его сюда вовсе не посылали, только дразнит работу.
— Так ведь это не мое было распоряжение, я тогда не была еще в Кырбоя хозяйкой, — ответила Анна старшему работнику.
— Эй, Яан, — крикнул Микк, — хозяйка хочет тебя куда-то послать.
— Мне что, могу и сходить, — отозвался Яан.
— Еще бы, для тебя счастье — без дела пошататься, — съязвил Микк.
— Раз хозяйка велит, — нашел себе оправдание работник.
— Да, велю, — подтвердила хозяйка так громко, чтобы все слышали. — Переоденься, чтобы не стыдно было в деревню идти.
Все навострили уши.
— Сходи в деревню, а если успеешь, то и в Мядасоо, Метстоа и Пыргупыхья, — в Катку ты во всяком случае успеешь, — и скажи всем, кого знаешь, чтобы приходили к нашему озеру на яанов огонь, к тому месту, где прежде качели стояли. Пусть все приходят — и молодежь и старики, а главное, без гармониста нас не оставь.
— Я могу даже двоих или троих пригласить, — сказал Яан.
— Приведи лыугуского Кусти с его трехрядкой! — крикнул кто-то.
— Приведу, если хотите, — согласился Яан.
— Станут отказываться, скажи, что я приглашаю, — продолжала Анна, — скажи всем, что я теперь в Кырбоя хозяйка и приглашаю знакомых и незнакомых на яанов огонь.
Это произвело впечатление. Это произвело впечатление на всех, не только на Яана, которому явно не терпелось поскорее уйти. Это произвело впечатление на Микка, на сезонных батраков и даже на поденщиков, так что когда хозяйка вместе с Яаном ушла с покоса, грабли замелькали в кустах и под деревьями, как не мелькали здесь уже много-много лет. Сено так и взлетало на ветру, оно словно само собой сгребалось в кучи, ложилось на волокуши, с волокуш прыгало на воз, а с воза — хоп! — прямо в сарай. Взлетая и подпрыгивая, оно шуршало и шелестело, будто о чем-то шепталось с работниками, шепталось и одуряюще пахло, точно молодая девушка, которая в канун яанова дня, смыв трудовой пот, переодевается в чистое платье и спешит поглядеть, как парни жгут костры, спешит послушать — не играет ли уже гармонист, чтобы можно было размять в танце одеревеневшую от работы спину.
7
Придя домой, кырбояская хозяйка взялась помочь старой Мадли истопить баню и натаскать в большой котел воды. Пока топилась печь и вода в котле нагревалась, хозяйка успела осмотреться, прибрать кое-что в доме и во дворе. Ей стало ясно: за один день ничего существенного в Кырбоя не сделаешь, даже в доме. Только угловую комнату, выходящую окнами в сад, хозяйка убрала потщательнее — здесь краска на полу еще держалась, да и обои выглядели прилично. Здесь она и решила поселиться; ведь давно уже считалось, что это комната Анны, поэтому ею меньше и пользовались. Анна застелила кровать, вымыла окна, повесила чистые занавески, поставила на комод цветы в стакане, воткнула кое-где зеленые ветки. Вышла во двор, взяла метлу и принялась мести с таким усердием, что только пыль столбом; затем нарвала травы, изрубила ее, приготовила месиво и задала свиньям. Вымыла кое-какую посуду, чтобы было куда налить супу или молока. Работала, хлопотала, делала все, что подвернется, одно забыла — поесть, словно решила удовольствоваться сегодня работой да хлопотами, праздником да весельем.