Сперва старая Моузи пробовала было семенить за хозяйкой, но вскоре убедилась в тщетности своих стараний: как видно, хозяйка суетилась сегодня без всякой цели, просто бегала из одного места в другое. В конце концов Моузи уселась посреди двора и принялась устало наблюдать за хозяйкой, потом легла на брюхо и сомкнула тяжелые веки, лишь время от времени слегка приоткрывая их.
Солнце стояло еще довольно высоко, когда работники, вернувшись с покоса, увидели, что баня истоплена и котлы полны горячей воды.
— Нынче люди на славу поработали, — заявил Микк.
— Канун яанова дня, — заметил один из работников.
— Новая хозяйка, вот в чем дело, — возразил ему Микк.
— Скорее бы на яанов огонь пойти! — воскликнула Лена.
— Ты готова еще засветло туда бежать, — отозвалась Лиза.
— Ну, хозяйка, готова баня? — спросил Микк у появившейся на пороге Мадли.
— Я уже не хозяйка, — ответила Мадли, — я теперь бобылка. А баня готова, так жаром и пышет, хоть щетину пали, молодая хозяйка сама все сделала.
— Ишь ты! — удивился Микк. — Сама молодая хозяйка!
Работники собрались было уже идти париться, однако им пришлось немного подождать: старый Рейн сам пошел париться первым паром, пусть сперва выйдет. Женщины пойдут мыться последними, у них еще немало хлопот и во дворе, и на кухне, и в амбаре, а когда под звон колокольчиков и лай собак возвратится стадо, то и в хлеву.
Как только работники пришли с покоса, Анна оставила хлопоты по хозяйству — пусть теперь хлопочут те, кто в Кырбоя всегда этим занимается. Анна лишь ходила и приглядывалась, — с какого конца ей начать, когда примется хозяйничать в усадьбе. Она прошла в сад, который дядя заложил когда-то, мечтая превратить его в нечто невиданное; теперь сад пришел в запустение. Похоже, что сюда время от времени забредает скот: молодые деревца затоптаны, верхушки обглоданы. Сорняки разрослись так пышно, что совсем заглушили кусты. Тут и крапива, и чертополох, и репейник, и лопух, и купырь, и полевица, и пырей, а в углу сада — хмель, ползущий вверх по жердям и по изгороди. Уже пала роса, и все эти травы источают дурманящий аромат — они успели одурманить и девушку, которая тут бродит.
Под развесистой рябиной стоит ветхая, полуистлевшая скамья. Хозяйка Кырбоя пробует, можно ли сесть на скамью, выдержит ли она ее. Выдержит, хозяйку выдержит! Скамья трещит, одним концом оседает в землю, однако, напрягая последние силы, все же выдерживает. Анна садится на нее, впервые садится как хозяйка усадьбы и сидит, как сидела здесь давно-давно, много лет назад.
Когда же она сидела здесь в последний раз? Когда она сидела на этой скамье под рябиной, чувствуя, что она в Кырбоя? Последнего раза она не помнит, но она вспоминает один из таких разов, и ей кажется, будто он и был последним. В тот раз она сидела тут обиженная и злая, злая от стыда, которому не находила причины и объяснения. Она была тогда так рассержена, что скрежетала зубами, готовая покончить с собой, ей казалось, что она никогда больше не захочет видеть ни его, ни других людей, особенно мужчин. Как она тогда радовалась, что через два-три дня уедет отсюда! И впоследствии, когда Анне случалось наезжать в родную усадьбу, радость ее всегда бывала омрачена — ей приходилось видеть те места, где она была так несчастна, где испытала такой стыд, такую ярость. Хозяйка помнит, что все обошлось тогда благополучно, благополучнее, чем можно было ожидать. Однако еще и сегодня, когда она, сидя под рябиной, вдыхает дурманящие запахи трав, ей словно бы даже досадно, что все окончилось тогда так благополучно; в глубине души, в глубине сердца она и по сей день не простила человека, который заставил ее испытать такой гнев, такой стыд. Утром в вознесение, глядя, как он кладет свою одежду на ту кочку, на которой она только что сидела, глядя, как он, залитый солнцем, стоит посреди озера на светло-желтой песчаной отмели, и слыша его жизнерадостный, ликующий крик, она почувствовала, как все ее существо, каждый нерв ее сердца пронзила та же обида, тот же стыд, что и в тот раз, когда, не помня себя от ярости, она кинула в него первую попавшуюся под руку палку и в мокром платье побежала прочь, напрягая последние силы. Она бежала так, что ветки рассекали в кровь ее голые икры, царапали лицо, рвали растрепавшиеся волосы, бежала до тех пор, пока, задыхаясь, не упала на эту скамью — как была, в мокром платье, облепившем ее угловатое тело подростка. Как все это свежо в ее памяти, как отчетливо она помнит свои ощущения!
А сегодня? Придет он сегодня на яанов огонь или опять не придет, как и на троицу? Анна и сама не знает, хочется ей, чтобы он пришел, или нет.
Когда Яан вернулся из своего обхода, хозяйка потребовала, чтобы он дал ей отчет — где был, кого видел, кто обещал прийти и будет ли гармонист. Лишь под конец она спросила:
— А в Катку был?
— И туда заходил, как же. Виллу сказал: там видно будет. А старики не придут.
— Почему? — спросила Анна больше для порядка.
— У них, мол, у самих земли хватает, есть где костры разводить, так мне сам Юри ответил, — объяснил Яан.
— Ну, этот-то не придет, — сказал старый Рейн, краем уха слышавший разговор Анны с работником. — Нечего было к ним и заходить.
— Вы с ним в ссоре, что ли? — спросила дочь.
— А разве ты не помнишь? — ответил отец. — С самого начала в ссоре. Ведь мы с твоим покойным дядей в первый же год отправились в Катку, и ты с нами была, хотели купить хутор или хотя бы те заливные луга, что против наших, — тогда мы округлили бы кырбояский участок. Вот и вся причина. С тех пор он затаил на нас злобу, так волком и смотрит. С того дня, как мы к нему ездили, десять лет прошло, но я ни разу больше не переступал порога Катку, да и Юри в Кырбоя не показывался. Так, видно, и помрем.
Слушая отца, Анна вспомнила, что они действительно однажды ездили втроем в Катку, гнедой был запряжен в ту же самую рессорную повозку, которая встречала ее сегодня на станции. Анна сидела между отцом и дядей, подогнув под себя ноги, и от того, что повозку сильно подбрасывало на корнях деревьев, ноги у нее затекли и даже заныли. Эту боль Анна и сейчас помнит. Еще она помнит ложбину, которую они миновали, чуть не доезжая Катку: там росло множество желтых цветов, ложбина была прямо-таки усеяна ими. И еще она помнит низкую дверь и запах, дотоле ей совсем незнакомый, — очевидно, то был запах каткуского жилого дома. Теперь этого дома нет — в Катку выстроен новый, даже с трубой.
Но в памяти хозяйки Кырбоя сохранился от той поездки еще один образ — образ парня, долговязого парня с загорелыми босыми ногами, в пиджаке поверх рубахи, с робкими глазами, которые не отрываясь смотрели на Анну, словно хотели ей что-то сказать, словно парень хотел взять ее за руки и вывести на солнце. То был Виллу, младший сын каткуского Юри, учившийся тогда в приходской или министерской школе; он готовился стать не то учителем, не то господином писарем, — никто не знал в точности, кем должен был стать Виллу.
Так началось знакомство Анны с Виллу — на глазах у отца и дяди, началось в полном молчании, началось с того, что Анна увидела, как Виллу смутился, покраснел, да и сама она, кажется, смутилась и покраснела. Так и стояла она между отцом и дядей, глядя на парня, который собирался стать не то учителем, не то господином писарем.
— Значит, он до сих пор это помнит, — проговорила Анна.
— Старый Юри до конца дней этого не забудет, даже на том свете будет помнить, — отозвался отец.
— Но ведь теперь его хутор никому не нужен, — заметила дочь.
— Теперь не нужен, но когда-нибудь может снова понадобиться, этого-то Юри и боится. Скажем, появится опять в Кырбоя предприимчивый хозяин, вроде Оскара, думаешь, он не позарится на Катку, хотя бы из-за заливных лугов. А что Катку без заливных лугов? Ровным счетом ничего! Там ведь и не прожить без них, с голоду помрешь. В тот раз Оскар давал ему за эти луга столько же, сколько стоило все Катку, а под конец даже больше, предлагал из глупого упрямства, лишь бы настоять на своем, лишь бы заполучить эти луга.
— Однако так и не купил их?
— И по сей день не купил бы, будь он жив. Правда, умер он, твердо веря, что Юри в конце концов сдастся, возьмет деньги, но я не верил в это тогда, не верю и теперь. Да и все кругом говорили, что каткуского Юри не согнешь, он лучше станет есть одну соленую салаку, потуже затянет ремень, но хутор не продаст ни за какие деньги. Все дело было и остается в том, что мы чужие, не здешние, а чужаков тут не любят, чужака они всегда рады высмеять. Они считают, что настоящий человек не бросит родной дом, не пойдет бродить по свету, выпрашивая хлеба или земли, вырывая их у других.