— Верно, дочка, Кырбоя пожирает нас, пожирает поколение за поколением; это я начал понимать только после смерти твоей матери. Но если и ты так считаешь и чувствуешь, давай продадим Кырбоя или сдадим в аренду, — предложил отец.
— Я думала об этом, все время думала, с тех пор как получила твое письмо. Но знаешь, папа, ни того, ни другого мне не хочется. Ведь ясно как день, если мы сдадим Кырбоя в аренду, оно так и останется у арендатора, пока мы его совсем не продадим. Сейчас во всей стране, во всем мире такая погоня за землей, и если мы в такое время не справимся с Кырбоя, то едва ли справимся с ним и в дальнейшем.
— Так пусть оно перейдет к тем, кто с ним справится, раз тебе оно не нужно. Разделим усадьбу на два-три участка и продадим, тогда охотники сразу найдутся, — сказал отец.
— Понимаешь, я никак не могу свыкнуться с мыслью, что в Кырбоя будут хозяйничать чужие люди. Приеду сюда как-нибудь, а тут чужие. А приезжать сюда я буду непременно, не смогу без этого, прямо тебе говорю. Казалось бы, что в нем такого, в Кырбоя нашем, а ведь поди ж ты, тянет оно к себе, привязывает, хочешь не хочешь, а привязывает. Раньше я этого не замечала, а теперь замечаю и с каждым днем все сильнее. Может, причиной тому несчастная судьба дяди, может, смерть мамы, кто знает. Порой мне кажется, что, если бы Оскар и мама были живы и мы, собрав пожитки, все вместе покинули Кырбоя, я уехала бы отсюда со спокойным сердцем, даже с радостью. Уехала бы, сидя на возу, точно так же, как много лет назад, когда мы сюда перебирались.
— А разве ты помнишь, как мы сюда перебирались? — спросил отец, тронутый признанием дочери. Ему показалось, будто Мадли не совсем права, когда говорит, что Анна пошла не в них, не в Кивиристов, а в материнскую родню.
— Еще бы! — воскликнула дочь. — Помню так, словно это только вчера было. Этот переезд был первым событием в моей жизни. Все пережитое мною до того дня кажется мне серым и незначительным. Из-за одного этого дня мне не хочется без особой нужды отдавать Кырбоя в чужие руки.
— Ну, тогда возьми его в свои, — сказал Рейн. — Возьми со всем, что тут есть, я от него отказываюсь, отказываюсь безо всяких оговорок, — ведь не выгонишь же ты меня отсюда на старости лет.
— Нет, папа, уж если я соглашусь принять Кырбоя, то только не так, — заявила дочь.
— А как же? — спросил отец.
— Только при условии, что и за тобой останутся какие-то права. Я хочу, чтобы ты мог спокойно умереть в Кырбоя, иначе нам незачем здесь оставаться, — ответила дочь.
— Не хочу я никаких прав, — заявил отец.
— А я хочу, — возразила дочь.
— Чего же именно ты хочешь? — спросил отец почти с любопытством.
— Я хочу, чтобы до твоей смерти никто не смел продать Кырбоя, сдать его в аренду, даже заложить дороже определенной суммы. Чтобы никто не имел на это права, ни я, ни кто другой, — только ты, вернее — только мы с тобой. Только мы вдвоем могли бы поступать с ним, как нам заблагорассудится, — могли бы продать его или сдать в аренду, целиком или по частям, но решать это мы должны вместе, сообща, — объяснила дочь, и так как отец не нашелся, что ответить, Анна добавила: — Я с радостью, будь это возможно, устроила бы так, чтобы и мы с тобой не могли продать Кырбоя, если я когда-нибудь поселюсь здесь. Видишь ли, папа, если я решу здесь поселиться, то мне уже не захочется без крайней нужды расставаться с Кырбоя. Как бы то ни было, но на авось я ничего здесь делать не стану.
— Я с тобой вполне согласен, — сказал отец. — Правда, я долго колебался, на каких условиях передать тебе усадьбу и передавать ли ее вообще, но теперь это решено, и я больше не хочу тревожить себя заботами о Кырбоя.
— Тогда я стану о нем заботиться, — заявила Анна, — и запру нас с тобой в Кырбоя на засов. С этого дня и до самой твоей смерти мы будем жить в Кырбоя, словно отбывая повинность, будем жить как слуги Кырбоя, как крепостные, лишь в одном мы будем вольны — вместе бежать отсюда.
— Пока я жив, мне бежать отсюда не захочется, — заметил отец.
— Ну так останемся! — воскликнула дочь, словно в порыве радостной решимости. — Я сегодня же переоденусь в другое платье, надену на себя ярмо кырбояской хозяйки и пойду на покос. С сегодняшнего дня я — хозяйка Кырбоя.
— А кто будет хозяином?
— Не знаю, папа, — с улыбкой ответила Анна. — Поговорим об этом в другой раз, поговорим об этом, когда все бумаги будут в порядке и в Кырбоя будет недоставать только хозяина. Одно лишь скажу тебе сегодня: хозяина для Кырбоя я подыщу сама, это уж предоставь мне.
— Конечно, кто же еще, — покорно согласился отец. — Я уверен, что ты выберешь для Кырбоя достойного хозяина. Только не такого человека, как я, в Кырбоя нужен совсем другой хозяин, это я только теперь уразумел, когда жизнь уже прошла. В Кырбоя нельзя замахиваться, строить широких планов, не то начнешь любить эти планы больше, чем само Кырбоя. Получится так, как со мной. Здесь надо трудиться, неустанно трудиться, хоть что-нибудь да делать. Но стоит появиться широким планам, как все кончено, силы тебя покидают. Оскар слишком широко замахивался, вот и не выдержал, сил не хватило.
— Но ведь мама не строила никаких планов, однако умерла прежде времени, умерла, не успев состариться, — заметила Анна.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил отец.
— Хочу сказать, что в Кырбоя один только труд не спасет, — пояснила дочь. — Здесь можно трудиться, можно надрываться с утра до ночи, не видя светлого дня, а Кырбоя все-таки останется такой же развалиной, как и сейчас.
— Но как же тогда быть? — спросил отец, ему хотелось хоть на несколько минут задержать дочь, чтобы поговорить с ней.
— Как быть, это мы увидим, но так вести хозяйство, как до сих пор, дальше нельзя, — сказала Анна и, поднявшись со скамьи, пошла в дом переодеться. В дверях она обернулась и не то серьезно, не то шутя добавила: — Я над этим свою бедную голову ломать не стану, пусть хозяин Кырбоя думает, как здесь дальше жить.
6
Отправляясь в луга, Анна намеревалась не только поглядеть, как убирают сено, не только выполнить свои обязанности хозяйки, — у нее была еще и особая цель. Она кое-что задумала и для этого накупила в городе розовых, голубых, красных бумажных фонариков и ракет. Сегодня был день ее рождения, и Анна решила отпраздновать его с песнями, играми, с гармошкой и танцами. Этим праздником, на который она решила созвать всю окрестную молодежь, а если удастся, то и стариков, Анна хотела, кроме того, отметить и свое вступление в новую жизнь, в новые обязанности. Она задумала устроить сегодня на берегу кырбояского озера такую же встречу яанова дня, какую устроил в этом лесу дядя Оскар в первый год их жизни в Кырбоя. Пусть лес и вересковая пустошь оглашаются криками, звонким эхом, пусть между деревьями мелькают пестрые пары, а в зеркальной глади воды переливаются отблески огней.
Старый Рейн не знал, что сегодня день рождения дочери, ведь никто никогда не слыхал, чтобы день рождения кырбояской барышни приходился на канун яанова дня. Одна только барышня знала, что, благодаря изменению календаря, она может отмечать свой день рождения в этот праздник огней и веселья. Итак, сегодня она впервые отпразднует день рождения в Кырбоя, отпразднует как полновластная хозяйка усадьбы. Потому-то она и поспешила в луга.
Но даже если бы сегодня и не был день рождения кырбояской барышни, она, наверное, все равно отправилась бы поглядеть, как убирают сено, ведь она всегда, когда приезжала в родную усадьбу, спешила везде побывать, все осмотреть, все узнать. На троицу старший работник Микк, глядя, с какой неутомимостью Анна, в полном смысле этого слова, бегает по усадьбе, назвал ее бешеной собакой. Батрак Яан оказался повежливее, он только заметил шутливо:
— Точно муравьи у нее в штанах, так и мечется, так и скачет!
Лену и Лизу это очень рассмешило. Хуже и не придумаешь ничего про барышню — на ней, мол, в этакую жарищу штаны, и в них муравьи копошатся! Однако все батраки, в том числе и поденщики, работали сегодня живее обычного, все были уверены, что барышня, как только приедет, немедленно явится на покос, и каждому почему-то хотелось выглядеть при ней расторопнее, чем при старом Рейне.
Когда Яан, ездивший на станцию встречать барышню, выпустил лошадь на выгон и вернулся в луга, его спросили: