И если в конце концов Рейн решил безо всяких оговорок передать усадьбу дочери, если он решил предоставить ей самой выбирать будущего хозяина, то лишь потому, что знал: чужие люди смогут работать только в реальном Кырбоя, а не в столь дорогом сердцу Рейна воображаемом. Воображаемое Кырбоя по-прежнему останется его неотъемлемой собственностью, доставшейся в наследство от брата. В этом Кырбоя стоит красивый, просторный дом, обшитый досками и выкрашенный в темно-зеленый цвет; в доме есть комната для работников, комната для работниц и большая общая столовая. В этом Кырбоя стоят каменные хлевы и вместительные сараи для всевозможных орудий и утвари. Здесь через реку переброшен прекрасный высокий мост, возле моста — мельница с запрудой, на этой мельнице не только размалывают зерно, но и пилят доски, прядут шерсть и вальцуют сукна. В этом Кырбоя режут вручную или машинами торф, который сбывают на родине или даже вывозят за границу. Здесь в лесной чаще дымятся смолокурни и дегтярни — сладкий запах дыма слышишь уже за много верст, если только у тебя не притупилось обоняние.
Короче говоря, в этом Кырбоя кипит работа, о которой в реальном Кырбоя и понятия не имеют; в реальном Кырбоя, правда, выстроили жилой дом, но досками его так и не обшили; в дождь бревна намокают, и в щелях заводится гниль. Здесь вывезли с поля немало камней, свалив часть их у реки, где предполагалось соорудить мельничную запруду, а остальные там, где намечалось поставить скотные дворы, однако ни того, ни другого до сих пор не видно. Вокруг камней пышно разрослись сорняки; а на камнях греются ящерицы, где их порой настигает загорелая детская рука.
Года два назад под трухлявым, расшатанным ветрами соломенным навесом еще гнили сложенные в штабеля бревна, но теперь и бревен уже нет: люди распилили их на дрова и сожгли в плите и в печах. От обширного плодового сада почти ничего не осталось — ягодные кусты одичали, покрылись плесенью, а яблони обглоданы зайцами или поломаны людьми. Неудобряемые и неухоженные, они приносят жалкие плоды, да и те поедают не столько люди, сколько черви. Строения заброшены, все они, кроме жилого дома, стояли здесь еще до того, как Оскар купил Кырбоя, и с годами лишь еще больше покосились и обветшали.
Этого, реального Кырбоя Рейн не любит; да и едва ли найдется человек, который любил бы его, во всяком случае, Рейн такого не знает. Из тех, кого уже нет в живых, его любил, пожалуй, один только Оскар, считавший, что именно здесь он сможет «развернуться»; однако и Оскар не любил Кырбоя больше всего на свете, иначе он не покончил бы с собой, когда от него сбежала жена.
Зато Рейн любит свое воображаемое Кырбоя больше всего на свете. Он уверен, что, будь ему столько лет, сколько было Оскару, и случись так, что от него убежала бы молодая жена, он и не подумал бы лишать себя жизни, а только еще сильнее привязался бы к Кырбоя.
Оскар не мог представить себе Кырбоя без молодой жены, ради которой он, пожалуй, и купил эту усадьбу, а Рейн может, нынче он убежден, что может. Когда умерла жена, Рейну сперва было одиноко и жутко в Кырбоя, особенно в этом реальном Кырбоя, которое покойница любила называть старой развалиной, но потом Рейн отошел от всего, что напоминало ему об этой развалине. Он часто уходил в лес, где не было покосившихся строений и завалившихся изгородей, и там ему начинало казаться, что в Кырбоя вовсе не так уж жутко и пусто, хоть жена и померла.
Рейн бродил по лесным дорогам, изборожденным такими глубокими колеями, что колеса уходили в них по самую ступицу, но он не замечал их, а видел перед собой гладкую, белеющую среди деревьев дорогу, по которой телега катится с легким хрустом, точно по яичной скорлупе.
В воображаемом Кырбоя хороша не только дорога, ведущая через деревню к шоссе, по которому можно проехать в церковь и в город, — гладкой и широкой стала и та глухая лесная тропа, что ведет в Мядасоо, Метстоа и Пыргупыхья; дальше можно пройти только пешком, от островка к островку, через болота и трясины, через канавы и ручей, пока снова не выйдешь на изрытую колеями проселочную дорогу, по которой иди хоть на край света. Правда, Рейн не ходил по этой дороге дальше Пыргупыхья, но многие ходили и рассказывают, что эта лесная дорога не имеет конца, она бежит все вперед и вперед, до новых полей и тучных нив, минует их и опять мчится вперед, пока не встретятся новые леса, новые болота и топи.
Такие удивительные дороги проложены в воображаемом Кырбоя; о них-то и думает Рейн, сидя вечером в канун яанова дня на пороге дома и поджидая свою единственную дочь. Работники ушли в луга, сгребать и свозить в сарай первое душистое сено. Крыша сарая плохо защищает от дождя, хотя истлевшая солома и прикрыта кусками еловой коры; но Рейна это не тревожит, ведь в его Кырбоя царит полный порядок, его Кырбоя точно колокольчик, — его звон Рейн и слушает сейчас, сидя на пороге своего дома и поджидая дочь.
5
Грохот повозки, донесшийся из леса, вывел Рейна из задумчивости.
«До кривой сосны доехали», — сказал он себе; это старое полузасохшее дерево росло там, где большак сворачивает вправо, к деревне и шоссе, тогда как другая дорога, поуже, тянется мимо ворот Катку до Мядасоо, Метстоа и Пыргупыхья.
Да, конечно, грохот повозки доносится от этой кривой сосны — ее толстые корни так заплели тут дорогу, что стук телеги переходит в настоящий грохот. Значит, еще каких-нибудь четверть версты — и они подъедут к воротам Кырбоя, завернут сюда, если, конечно, это та повозка, та лошадь, те люди.
Никогда еще Рейн не ждал дочь с таким нетерпением, даже в тот день, когда она впервые после многих лет разлуки приехала в родную усадьбу, под родительский кров. Сегодняшний приезд дочери внесет большой перелом в жизнь Рейна. Этот перелом будет не менее значительным и ощутимым, чем тот, первый, когда Рейн по настоянию брата отказался от должности учителя и поселился в Кырбоя на правах хозяина. Этот, второй перелом станет для него событием более значительным и ощутимым, чем смерть брата, оставившего ему в наследство Кырбоя. Ведь тогда Рейн еще не так сжился с Кырбоя и со всем этим лесным краем, как теперь, когда ему предстоит отойти от дел.
Поджидая сегодня дочь, Рейн особенно волновался еще и потому, что не знал, как она ответит на его предложение, — согласится ли навсегда остаться в Кырбоя и на каких условиях. Рейн ничего не знал о намерениях дочери, ведь она так и не ответила на его письмо, только известила о приезде — мол, приеду тогда-то и тогда-то, с таким-то поездом, прошу прислать за мной лошадь. Это лаконичное письмо еще раз показало Рейну, насколько права была Мадли, когда утверждала, что у Анны словно бы чужая кровь.
Но отец не мог даже упрекать дочь за ее равнодушие к его предложению и к самому Кырбоя; ведь чем было Кырбоя для Анны? Разве она родилась здесь или выросла? Нет! Родилась Анна за несколько десятков верст отсюда, в школьном доме, стоявшем между тремя большими деревнями, и в Кырбоя приехала уже большой девочкой. Если бы она хоть потом жила здесь постоянно, а то ведь и этого не было. Анна училась в городе и проводила в отцовской усадьбе только летние месяцы, а окончив школу, она, как и многие ее подруги, покинула родные края, надеясь в столице найти свою судьбу и счастье.
— Ну, что ты теперь скажешь? — спросил Рейн, когда они остались с дочерью вдвоем. — Что ответишь на мое письмо?
— На твое письмо трудно ответить, папа, — проговорила Анна. — Мне бы очень хотелось знать, что ты станешь делать, если я ничего не отвечу на твое письмо, если я покину Кырбоя?
— Тогда мне придется его продать или сдать в аренду, — ответил отец. — Нам с Мадли тут одним не управиться. Кырбоя не бобыльский дворишко, не лесной хуторок, оно, как тебе известно, было когда-то подмызком. Мызой считал его и Оскар — и когда покупал, и когда строил здесь всякие планы. Будь Оскар жив, все, конечно, сложилось бы иначе, из меня же хозяин не получился, а теперь и подавно не получится. И вообще это было большим несчастьем, что человеку моего возраста пришлось взвалить на себя такую обузу, как Кырбоя. Если у меня не будет преемника, здесь все пойдет прахом. Кырбоя попадет в чужие руки, если ты его бросишь, так и знай.
— Я все понимаю, — ответила Анна, — только я надеялась, что ты повременишь с этим еще год-другой. Я и сама толком не знаю, на что мне эти два года. Жаль как-то хоронить себя в этой глуши. Настолько-то у меня ума хватает, чтобы предвидеть, — как только я здесь поселюсь, Кырбоя поглотит меня, обязательно поглотит, да так оно и должно быть, иначе мне незачем сюда и приезжать.