Всего за 4.95 руб. Купить полную версию
Вечером я, наконец, освободился, послал за Харибададом и, задав ему для отвода глаз множество разнообразных вопросов, полюбопытствовал:
— А что стало с маленькой Шали, которую подарил мне раджа?
Царедворец напустил на себя досадливо-горестный вид, потупился, помялся и ответил:
— О ней лучше не говорить.
— Почему? Она же была такая милая девочка.
— Она сбилась с пути, господин.
— Кто? Шали? Что с ней? Где она?
— Я хочу сказать, она плохо кончила.
— Плохо кончила? Значит, она умерла?
— Да, господин. Она совершила дурной поступок. Я взволновался, сердце мое застучало, грудь мне стеснила тревога.
Я переспросил:
— Дурной поступок? Что она сделала? Что с нею стало?
Теряясь все больше, Харибадад пролепетал:
— Лучше не спрашивайте.
— Нет, я должен знать.
— Ее уличили в воровстве.
— Как! Шали? Кого же она обворовала?
— Вас, господин.
— Меня? Как так?
— В день вашего отъезда она украла у вас шкатулку, подарок раджи. Ее застали с нею в руках.
— Какую шкатулку?
— Из ракушек.
— Но я ей сам подарил ее!
Остолбеневший индус поднял на меня глаза и пояснил:
— Да, она действительно клялась всеми священными клятвами, что вы сделали ей этот подарок. Но никто не поверил, что вы могли отдать рабыне дар государя, и раджа наказал ее.
— Наказал? Что с ней сделали?
— Завязали в мешок, господин, и бросили в озеро вот отсюда, из окна этой комнаты, где она совершила кражу.
Меня пронзила небывало острая боль, и я знаком велел Харибададу удалиться — пусть не видит моих слез.
Я просидел всю ночь в галерее, где столько раз держал бедного ребенка у себя на коленях.
Я думал о том, что внизу, подо мной, в пучине черных вод, на которые мы прежде глядели вместе, покоится завязанный веревкой холщовый мешок с остовом ее разложившегося маленького и некогда столь прелестного тела.
Я уехал на другой же день, невзирая на уговоры и бурно проявлявшееся неудовольствие раджи.
И теперь мне кажется, что в жизни я любил лишь одну женщину — Шали.