Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Гуськов свистнул в телефон.
- Что ж они, раззявы!
- Так вышло. Надо помочь. Надо, слушай, сейчас как-нибудь вызвать Чичишева и Саморукова, и чтоб они выдали им по аттестату.
- Где их найдёшь, лёгкое дело!
- Где! На квартирах.
- Грязюка такая, ног по колено не выдерешь, да темно, как у…
- Чичишев близко живёт.
- А Саморуков? За путями. Да не пойдёт он ни за что, товарищ лейтенант!
- Чичишев пойдёт!
Бухгалтер Чичишев был военнослужащий, призван из запаса, и пришлёпали ему четыре треугольника, но никто не видел в нём военного, а обычного бухгалтера, немолодого, наторелого в деле. Он и разговаривать без счётов не мог. Спрашивал: "Сколько времени? Пять часов?" - и пять сейчас же для понимания крепко щёлкал на косточках. Или рассуждал: "Если человек один (и косточку - щёлк!), ему жить трудно. Он (и вторую к первой - щёлк!) - женится". Когда от очереди, гудящей, сующей ему продаттестаты, он был отделён закрытым окном и решёткой и только малая форточка оставлена для сующихся рук - Чичишев бывал очень твёрд, кричал на бойцов, руки отталкивал и форточку прикрывал, чтоб не дуло. Но если ему приходилось выйти прямо к толпе или команда прорывалась к нему в каморку - он сразу втягивал шар головы в маленькие плечи, говорил "братцы" и ставил штампы. Так же суетлив и услужлив он перед начальством, не посмеет отказать никому, у кого в петлицах кубики. Продпункт не подчиняется дежурному помощнику коменданта, но Чичишев не откажет, думал Зотов.
- А Саморуков не пойдёт, - твердил своё Гуськов. Старшиной считался и Саморуков, но с презрением смотрел на лейтенантов. Здоровый, раскормленный волк, он был просто кладовщик и ларечник продпункта, но держался на четыре шпалы. С достоинством, на четверть часа позже, он подходил к ларьку, проверял пломбы, открывал замки, поднимал и подпирал болтами козырёк - и всё с видом одолжения на неприязненном щекастом лице. И сколько бы красноармейцев, торопящихся на эшелоны, команд и одиночек, и инвалидов не теснилось бы перед окошком, матеря и костыляя друг друга, пробиваясь поближе, - Саморуков спокойно заворачивал рукава по локоть, обнажая жирные руки колбасника, придирчиво проверял на измятых, изорванных аттестатах штампы Чичишева и спокойно взвешивал (и уж наверно недовешивал!), ничуть не волнуясь, успеют ребята на свои эшелоны или нет. Он и квартиру себе выбрал на отшибе нарочно, чтоб его не беспокоили в нерабочее время, и хозяйку подыскал с огородом и с коровой.
Зотов представил себе Саморукова - и в нём забулькало. Эту породу он ненавидел, как фашистов, угроза от них была не меньше. Он не понимал, почему Сталин не издаст указа - таких Саморуковых расстреливать тут же, в двух шагах от ларька, при стечении народа.
"Нет, Саморуков не пойдёт", - соображал и Зотов. И злясь, и подло робея перед ним, Зотов не решился бы его тронуть, если б эти нерасторопные ребята не ели три или пять только дней. Но - одиннадцать!
- Ты вот что, Гуськов, ты не посылай бойца, а пойди к нему сам. И не говори, что четыре человека голодных, а скажи, что срочно вызывает капитан - через меня, понял? И пусть идёт ко мне. А я - договорюсь!
Гуськов молчал.
- Ну, чего молчишь? Приказание понял? "Есть" - и отправляйся.
- А вы капитана спрашивали?
- Да тебе какое дело? Отвечаю - я! Капитан вышел, нет его сейчас.
- И капитан ему не прикажет, - рассудил Гуськов. - Такого порядка нет, чтоб ночью пломбу снимать и опять ставить из-за двух буханок да трёх селёдок.
И то была правда.
- А чего спешка такая? - размышлял Гуськов. - Пусть до десяти утра подождут. Одна ночь, подумаешь! На брюхо лёг, спиной укрылся.
- Да у них эшелон сейчас уходит. Быстрый такой эшелон, жалко их отцеплять, они без того застряли. Груз-то их где-то ждут, где-то нужен.
- Так если эшелон уходит - всё равно Саморуков прийти не успеет. Туда да назад по грязи, хоть и с фонарём, - полтора часа, не меньше. Два.
Опять-таки разумно расположил Гуськов…
Не разжимая челюстей, в шишаке будёновки с опушенными ушами, дочерна обветренный, Дыгин впивался в трубку - понять, что же толкуют с той стороны.
- И за сегодня пропало, - потерянно кивнул он теперь.
Зотов вздохнул, отпустил клапан, чтобы Гуськов не слышал.
- Ну, что делать, братец? Сегодня не выйдет. Может, до Грязей идите с этим эшелоном? Эшелон хороший, к утру - там.
И уговорил бы, но Дыгин уже почувствовал в этом лейтенанте слабинку.
- Не поеду. Арестуйте. Не поеду.
В стекло двери постучали. Какой-то дородный гражданин в шерстяном широком кепи в черно-серую рябинку стоял там. С вежливым поклоном он, видимо, спрашивал разрешения, но здесь не было слышно.
- Ну-ну! Войдите! - крикнул Зотов. И нажал клапан трубки: - Ладно, Гуськов, положи трубку, я подумаю.
Мужчина за дверью не сразу понял, потом отворил немного и ещё раз спросил:
- Разрешите войти?
Зотова удивил его голос - богатый, низкий и благородно-сдерживаемый, чтобы не хвалиться. Одет он был в какую-то долгополую, но с окороченными рукавами, тяжёлую рыжую куртку невоенного образца, обут же - в красноармейские ботинки с обмотками, в руке он держал красноармейский небольшой засаленный вещмешок. Другой рукой, входя, он приподнял солидную кепку и поклонился обоим:
- Здравствуйте!
- Здравствуйте.
- Скажите, пожалуйста, - очень вежливо, но и держась осанисто, как если б одет был не странно, а весьма даже порядочно, спросил вошедший, - кто здесь военный комендант?
- Дежурный помощник. Я.
- Тогда, вероятно, я - к вам.
Он поискал, куда деть рябую кепку, припылённую, кажется, и углем, не нашёл, поджал её под локоть другой руки, а освободившеюся озабоченно стал расстегивать свой суконник. Суконник его был вовсе без ворота, а верней, ворот был оторван, и теплый шерстяной шарф окутывал оголённую шею. Расстегнувшись, подо всем этим вошедший открыл летнее, сильно выгоревшее, испачканное красноармейское обмундирование - и ещё стал отстёгивать карман гимнастёрки.
- Подождите-подождите, - отмахнулся Зотов. - Так вот что… - Он щурился на угрюмого неподвижного Дыгина. - Что в моей власти полностью, то я тебе сделаю: отцеплю тебя сейчас. В десять часов утра отоваришься…
- Спасибо, - сказал Дыгнн и смотрел налитыми глазами.
- Да не спасибо, а вообще-то не положено. С таким хорошим эшелоном идёшь. Теперь к чему тебя прицепят - не знаю.
- Да уж две недели тащимся. Сутки больше, сутки меньше, - оживился Дыгин. - Груз я свой вижу.
- Не-ет, - поднял палец Зотов и потряс. - Нам с тобой судить нельзя. - Покосился на постороннего, подошёл к Дыгину плотно и сказал еле внятно, но так же заметно окая: - Раз уж ты свой груз видишь - сообрази. Твоими лопатками сколько окопаться может? Две дивизии! А в землю влезть - это жизнь сохранить. Двадцать тысяч лопаток - это двадцать тысяч красноармейских жизней. Так?
Зотов опять покосился. Вошедший, поняв, что он мешает, отошел к стене, отвернулся и свободной, рукой по очереди закрывал - нет, не закрывал, а грел уши.
- Что? Замёрзли? - усмехнулся Зотов громко.
Тот обернулся, улыбаясь:
- Вы знаете, страшно похолодало. Ветер - безумный. И мокрый какой-то.
Да, ветер свистел, обтираясь об угол здания, и позвенивал непримазанным стеклом в правом окне, за шторкой. И опять пожуркивала вода из трубы.
Очень симпатичная, душу растворяющая улыбка была у этого небритого чудака. Он и стрижен не был наголо. Короткие и негустые, но покрывали его крупную голову мягкие волосы, сероватые от искорок седины.
Не был он похож ни на бойца, ни на гражданского.
- Вот, - держал он в руке приготовленную бумажку. - Вот моя…
- Сейчас, сейчас. - Зотов взял его бумажку, не глядя. - Вы… присядьте. Вот на этот стул можете. - Но ещё взглянув на его шутовской кафтан, вернулся к столу, шифровку и ведомости собрал, запер в сейф, тогда кивнул Дыгину и вышел с ним к военному диспетчеру.
Она что-то доказывала по телефону, а тётя Фрося, на корточках присев к печи, обсушивалась. Зотов подошёл к Подшебякиной и взял её за руку - за ту, которая держала трубку.
- Валюта…
Девушка обернулась живо и посмотрела на него с игринкой - так, показалось ей, ласково он её взял и держал за руку. Но ещё кончила в телефон:
- А тысяча второй на проход идёт, у нас к нему ничего. На тамбовскую забирай его, Петрович!...
- Валечка! Пошли быстренько тётю Фросю или переписать, или прямо сцепщикам показать эти четыре вагона, вот младший сержант с ней пойдёт, и пусть диспетчер их отцепит и отсунет куда-нибудь с прохода до утра.
Тётя Фрося с корточек, как сидела, большим суровым лицом обернулась на лейтенанта и сдвинула губу.
- Хорошо, Василь Васильич, - улыбнулась Валя. Она без надобности так и держала руку с трубкой, пока он не снял своих пальцев. - Пошлю сейчас.
- А состав тот - с первым же паровозом отправлять. Постарайся.
- Хорошо, Василь Васильич, - радостно улыбнулась Валя.
- Ну, всё! - объявил лейтенант Дыгину.
Тётя Фрося вздохнула, как кузнечный мех, крякнула и распрямилась.
Дыгин молча поднял руку к виску и подержал так. Лопоухий он был от распущенного шлема, и ничего в нём не было военного.
- Только мобилизован? Из рабочих, небось?
- Да. - Дыгин твёрдо благодарно смотрел на лейтенанта.
- Треугольничек-то привинти, - указал ему Зотов на пустую петлицу.
- Нету. Сломался.
- И шлем или уж застегни, или закати, понял?
- Куда закатывать? - огрызнулась тётя Фрося уже в плаще. - Там дряпнЯ заворачивает! Пошли, милок!