Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Чего Гайдуков опасался сейчас перед комендантом (но тот, видно, парень сходный и стеречься нечего) - чтоб не пошёл он заглянуть в его теплушку. Хотя солдаты в конвое Гайдукова ехали больше новички, но сам он уже побывал на переднем крае и в июле был ранен на Днепре, два месяца пролежал в госпитале и поработал там при каптёрке, и вот ехал снова на фронт. Поэтому он знал и уставы и как их можно и надо нарушать. Их двадцать человек молодых ребят лишь попутно везли лошадей, а сдав их, должны были влиться в дивизию. Может быть, через несколько дней всё это новое обмундирование они измажут в размокшей траншейной глине, да ещё хорошо, если в траншеях, а то за бугорочками малыми будут прятать головы от наседающих на плечи немецких мин, - миномёты немецкие больше всего досадили Гайдукову летом. Так сейчас эти последние дни хотелось прожить тепло, дружно, весело. В их просторной теплушке две чугунные печи калились, не переставая, углем-кулаком, добытым с других составов. Эшелон их пропускали быстро, нигде они не застаивались, но как-то успевали раз в сутки, напоить лошадей и раз в три дня отоварить продаттестаты. А если эшелон шёл быстро, в него просились. И хотя устав строго запрещал пускать гражданских в караульные помещения, сам Гайдуков и помощник его, перенявший от него разбитную манеру держаться, не могли смотреть на людей, стынущих на осеннем полотне и ошалело бегающих вдоль составов. Не то чтобы пускали просящих всех, но не отказывали многим. Какого-то инспектора хитрого пустили за литр самогону, ещё рыжего старика с сидорами - за шматок сала, кого - ни за так, а особенно отзывно - не устаивало их сердце - подхватывали они в свой вагон, спуская руки навстречу, молодок и девок, тоже всё едущих и едущих куда то, зачем-то. Сейчас там, в жаре гомонящей теплушки, рыжий старик что-то лопочет про первую мировую войну, как он без малого не получил георгиевского креста, а из девок одна только недотрога, нахохлясь совушкой, сидит тут же у печки. Остальные давно от жары скинули пальто, телогрейки, даже и кофточки. Одна, оставшись в красной соколке, и сама раскраснелая, стирает сорочки ребятам и пособника своего, выжимающего бельё, хлопает мокрым скрутком, когда он слишком к ней подлезает. Две стряпают для ребят, заправляя домашним смальцем солдатский сухой паёк. А ещё одна сидит и вычинивает, у кого что порвалось. Уедут с этой станции - поужинают, посидят у огня, споют под разухабистую болтанку вагона на полном ходу, а потом, не особо разбирая смены бодрствующей и отдыхающей (все намаиваются равно в водопой), - расползутся по нарам из неструганых досок, пОкатом спать. И из этих сегодняшних молодок, как и из вчерашних, лишь недавно проводивших мужей на войну, и из девок - не все устоят, и там, в затеньях от фонаря, лягут с хлопцами, обнявшись.
Да и как не пожалеть солдягу, едущего на передовую! Может, это последние в его жизни денёчки…
И чего сейчас только хотел Гайдуков от коменданта - чтобы тот отпустил его побыстрей. Да ещё бы выведать как-нибудь маршрут: для пассажирок - где их ссаживать, и для себя - на каком теперь участке воевать? мимо дому не придётся ли кому проехать?
- Та-ак, - говорил лейтенант, поглядывая в попутные. - Вы не вместе ехали? Вас недавно сцепили?
- Да вот станций несколько.
Очками уперевшись в бумагу, лейтенант вытаращил губы.
- И почему вас сюда завезли? - спросил он старого Чкалова. - Вы в Пензе - были?
- Были, - отозвался хрипло Дыгин.
- Так какого же черта вас крутанули через Ряжск? Это удивляться надо, вот головотяпы!
- Теперь вместе поедем? - спросил Гайдуков. (Идя сюда, он узнал от Дыгина его направление и хотел смекнуть своё.)
- До Грязей вместе.
- А потом?
- Военная тайна, - приятно окая, покрутил головой Зотов и сквозь очки снизу вверх прищурился на рослого сержанта.
- А всё ж таки? Через Касторную, нет?... - подговаривался Гайдуков, наклоняясь к лейтенанту.
- Там видно будет, - хотел строго ответить Зотов, но губы его чуть улыбнулись, и Гайдуков отсюда понял, что через Касторную.
- Прямо вечерком и уедем?
- Да. Вас держать нельзя.
- Я - ехать не могу, - проскрипел Дыгин веско, недружелюбно.
- Вы - лично? Больны?
- Весь конвой не смогат.
- То есть… как? Я не понимаю вас. Почему вы не можете?
- Потому что мы - не собаки!! - прорвалось у Дыгина, и шары его глаз прокатились яростно под веками.
- Что за разговоры, - нахмурился Зотов и выпрямился. - А ну-ка поосторожней, младший сержант! - ещё сильнее окал он.
Тут он доглядел, что и зелёненький-то треугольник младшего сержанта был ввинчен только в одну петлицу шинели Дыгина, а вторая пуста была, осталась треугольная вмятина и дырочка посередине. Распущенные уши его будёновского шлема, как лопухи, свисали на грудь.
Дыгин зло смотрел исподлобья:
- Потому что мы… - простуженным голосом хрипел он, - одиннадцатый день… голодные…
- Как?? - откинулся лейтенант, и очки его сорвались с одного уха, он подхватил дужку, надел. - Как это может быть?
- Так. Бывает… Очень просто.
- Да у вас продаттестаты-то есть?
- Бумагу жевать не будешь.
- Да как вы живы тогда?!
- Так и живы.
Как вы живы! Пустой ребячий этот вопрос очкарика вконец рассердил Дыгина, и подумал он, что не будет ему помощи и на станции Кочетовка. Как вы живы! Не сам он, а голод и ожесточение стянули ему челюсти, и он по-волжски тяжело смотрел на беленького помощника военного коменданта в тёплой чистой комнате. Семь дней назад раздобылись они свёклой на одной станции, набрали два мешка прямо из сваленной кучи - и всю неделю свёклу эту одну парили в котелках, парили и ели. И уже воротить их стало с этой свеклы, кишки её не принимали. Позапрошлой ночью, когда стояли они в Александро-Невском, поглядел Дыгин на своих заморенных солдатиков запасников - все они были старше его, а и он не молод, - решился, встал. Ветер выл под вагонами и свиристел в щели. Чем-то надо было нутро угомонить хоть немножко. И -ушёл во мрак. Он вернулся часа через полтора и три буханки кинул на нары. Солдат, сидевший около, обомлел: "Тут и белая одна!" - "Ну? - равнодушно досмотрелся и Дыгин. - А я не заметил." Обо всём этом не рассказывать же было сейчас коменданту. Как вы живы!... Десять дней ехало их четверо по своей родной стране, как по пустыне. Груз их был - двадцать тысяч сапёрных лопаток в заводской смазке. И везли они их - Дыгин знал это с самого места - из Горького в Тбилиси. Но все грузы были, видно, срочней, чем этот заклятый холодный в застывшей смазке груз. Начиналась третья неделя, а они ещё и половины пути не проехали. Самый последний диспетчеришка, кому не лень, отцеплял их четыре вагона и покидал на любом полустанке. По продаттестатам получили они на три дня в Горьком, а потом на три дня в Саранске - и с тех пор нигде не могли прихватить продпункт открытым. Однако и это бы всё было горе перетерпное, они б и ещё пять дней переголодовали, если б знали, что потом за все пятнадцать получат. Но выло брюхо и стонала душа оттого, что закон всех продпунктов: за прошлые дни не выдаётся. Что прошло, то в воду ушло.
- Но почему ж вам не отоваривают? - добивался лейтенант.
- А вы - отоварите? - раздвинул челюсти Дыгин.
Он ещё из вагона выпрыгивал - узнал у встречного бойца, что продпункт на этой станции есть. Но - стемнело уже, и, по закону, нечего было топать к тому окошку.
Сержант Гайдуков забыл свою весёлую стойку перед комендантом и повёрнут был, к Дыгину. Теперь он длинной рукой трепанул того по плечу:
- Брато-ок! Да что ж ты мне не сказал? Да мы тебе сейчас подкинем!
Дыгин не колыхнулся под хлопком и не повернулся, всё так же мертво глядя на коменданта. Он сам себе тошен был, что такой недотёпистый со своими стариками - за все одиннадцать дней не попросили они есть ни у гражданских, ни у военных: они знали, что лишнего куска в такое время не бывает. И подъехать никто не просился в их теплушку заброшенную, отцепляемую. И табак у них кончился. А из-за того, что вся теплушка была в щелях, они зашили тёсом три окошка из четырёх, и в вагоне у них было темно и днём. И, уже махнув на всё, они и топили-то поконец рук - и так на долгих остановках, по суткам и по двое, вокруг темноватой печки сидели, уваривали свёклу в котелках, пробовали ножом и молчали.
Гайдуков выровнялся молодцеватым броском:
- Разрешите идти, товарищ лейтенант?
- Идите.
И убежал. Тёплой рукой сейчас они отсыпят солдягам и пшена и табачку. У той старухи слезливой ничего за проезд не брали - ну-ка, пусть для ребят выделит, не жмётся. И инспектору надо ещё по чемодану постучать, услышать обязан.
- Та-ак, седьмой час, - соображал лейтенант. - Продпункт наш закрыт.
- Они всегда закрыты бывает… Они с десяти до пяти только… В Пензе я в очередь стал, шумят - эшелон отходит. Моршанск ночью проехали. И Ряжск ночью.
- Подожди-подожди! - засуетился лейтенант. - Я этого дела так не оставлю! А ну-ка!
И он взял трубку полевого телефона, дал один долгий зуммер.
Не подходили.
Тогда он дал тройной зуммер.
Не подходили.
- А, чёрт! - Ещё дал тройной. - Гуськов, ты?
- Я, товарищ лейтенант.
- Почему у тебя боец у телефона не сидит?
- Отошёл тут. Молока кислого я достал. Хотите - вам принесу, товарищ лейтенант?
- Глупости, ничего не надо!
(Он не из-за Дыгина так сказал. Он и всё время запрещал Гуськову что-нибудь себе носить - принципиально. И чтобы сохранялась чистота деловых отношений, иначе с него потом службы не потребуешь. Напротив, Зотов и капитану докладывал, что Гуськов разбалтывается.)
- Гуськов! Вот какое дело. Приехал тут конвой, четыре человека, они одиннадцатый день ничего не получают.