Всего за 480 руб. Купить полную версию
Я покосился на нее с ужасом. Сидеть за одним столом со взрослыми это же просто чума бубонная. Фёкла мне просто житья не давала с этой едой. Как придем куда-нибудь в общественное место, ну, там, в гости например, так сразу начинается:
Не хватай ты, стыдобища! Жуй медленно! Что ты как с голодного края?
Поэтому я сразу решил, что есть не буду, и отодвинул тарелку с рыбой и кашей. Может, и к лучшему, потому что видок у этой рыбокаши был тот еще.
Но Томочка снова меня удивила. Заявила вдруг:
Ты кушай спокойно, а я побегу мне еще бухгалтерию принимать.
Вскочила и действительно побежала, будто за ней кто гонится. Я прямо опешил от такой прыти. И так обрадовался, что даже рыбу съел, точнее проглотил, не жуя, чтобы не отравиться. Хотел и кашу прикончить тем же способом, но не успел, потому что ко мне за столик подсела знакомая троица. Ржавый уселся напротив, с разгону напихал полный рот еды и тут же выплюнул обратно на тарелку. Меня прямо самого затошнило до того он был мерзким.
Ада Семёновна идет! объявил Гнусик. Ну дела! Я-то думал, что он немой, ну или, там, иностранец. А он, оказывается, просто неразговорчивый. Гнусик вообще личность запоминающаяся. Тонкий, бледный, весь такой печальный ну чистый Пьеро. Только скрипки под мышкой не хватает. И Мальвины. Хотя, судя по пылающему взору, Мальвина у него была. И звали ее Ада Семёновна.
Приятного аппетита! сказала Ада Семёновна, проходя мимо нашего столика. И вдруг та-а-ак красиво улыбнулась обалдеть можно. Я, конечно, тут же размечтался, что именно мне. Ну а вдруг я ей понравился?
Потому что мне она понравилась очень. Маленькая такая, румяная, с волнистыми волосами. Если бы их еще в синий цвет покрасить была бы один в один Мальвина, может, еще и лучше.
А кто она такая? спросил я Гнусика.
Воспитательница, благоговейно зашептал тот. Он бы еще ручки сложил, как монашка на исповеди. Я сказал «ясно», а сам подумал: «Детский сад какой-то!»
Ржавый допил компот и рыгнул, как последняя свинья. Я посмотрел на него с отвращением, а он на меня с улыбочкой. Встал из-за стола и тут же наступил мне на ногу, гаденыш. И такой:
Ой, я случайно.
Я только чудом сдержался, чтобы не намылить ему шею. И хорошо, что так. Потому что к Ржавому тут же подошла Ада Семёновна и куда-то его увела. Я изо всех сил надеялся, что на расправу.
И точно, в комнату рыжий вернулся уже совсем другим человеком.
Я тебе место в шкафу расчистил, сказал он мне. Пользуйся.
Надо же, сама любезность! Я, конечно, удивился такой щедрости. Даже спасибо сказал. Но всё равно решил раньше времени не расслабляться. И, как выяснилось, не зря.
Расстилая постель, я получил первую черную метку простыня была заляпана чем-то зеленым. То ли гуашью, то ли зеленкой. Я никак не прореагировал, хотя в душе, конечно, закипел, как чайник.
«Ничего, ничего, успокаивал я себя. Мы еще посмотрим, кто кого».
Пока Ржавый, очевидно, выигрывал. Я это понял сразу, как только схватился за подушку. Заботливо взбитая вражеской рукой, она оказалась насквозь мокрой.
* * *Я лежал на скрипучей кровати и смотрел в окно. Там, за стеклом, всё было черным: ни луны, ни звезд просто пустота. Я лежал на боку, и мокрая наволочка неприятно холодила мне щеку. У меня всё чесалось, как у чумного. То ли в кровати жили клопы, то ли у меня это было нервное. Но я всё равно старался не ерзать, чтобы не разбудить Ржавого. Мне было плевать на его сон. Просто, пока все спали, я хотел подумать о Фёкле. Так, чтобы мне никто не мешал. Я мечтал об этом весь день как стану думать о ней, спокойно, не торопясь, рисуя в темноте знакомые образы. Вот она варит мне кашу, вот мы играем в шашки и смеемся над какой-нибудь ерундой
Гнусик снова заворочался. Достал уже, честное слово! Я всё никак не мог сосредоточиться, и образы из-за этого получались какими-то жидкими. Потом они вообще пропали. Я разозлился, плюнул на это дело и отвернулся от окна. Пружины подо мной жалобно скрипнули. Ржавый застонал во сне. И я неожиданно разревелся.
Сам не знаю, как это вышло. Плакать я вроде бы не собирался. Просто вдруг почувствовал, как тоскливо заныло в животе, и слезы сами покатились из глаз. Слез было много, и я не знал, что с ними делать. Я старался плакать молча, изо всех сил сжав пальцами губы, но звуки всё равно прорывались через краешки рта и ноздри и становились от этого еще более противными.
Плакал я долго, можно сказать, целую вечность. Но не так, как в детстве, громко и надрывно, чтобы кто-нибудь услышал и пожалел. Это были другие слезы. Какие-то бесполезные, что ли. Которыми никого не укоришь. Которые тебе никто не вытрет. В общем, я был сам по себе, а они сами по себе. Так и текли одиноко, как у взрослого. Меня вдруг озарило: «Может, это и есть настоящее горе?»