4
Когда я в первый раз взялся в чем-то помочь Тоне на ферме, Юрка встретил мой почин сухо:
- Зря ты ее балуешь.
- Ну, если помочь девушке в тяжелом физическом труде - это баловство, тогда уж не знаю!
- Не беспокойся. К своему тяжелому физическому труду она так же приспособлена, как ты к экзаменационным сессиям.
- Каста рабочих и каста ученых?
- Дело не в кастах. Хотя я не думаю, что это так уж плохо… Труд, к которому приспособлен с детства, что-нибудь да значит.
- Ты просто…
- Но суть не в этом, дорогой! Суть, драгоценнейший мой, не в этом, а в том, что твоя помощь, вместо того чтобы возвысить тебя в глазах очаровательной Тони, сделает тебя в ее глазах смешным, не больше.
- О!
- Да, да, смешным. Пробовал ты когда-нибудь поднести ведро воды кабардинке? А я пробовал. Потом в пору было из этого села уехать не только мне, но и ей - тыкали пальцами в меня, что я взялся за женское дело, и в нее, что к ней обратились с таким смешным предложением.
- Сколько красноречия, и все - чтобы не поднести ведра воды!
- Глухой глухого… Я умолкаю. Не хочешь слушать стреляного воробья - ходи в дураках.
Каково же было мое удивление, когда через день или два я застал "стреляного воробья" прибивающим щеколду на скотном дворе.
- Между прочим, кабардинки… - начал я многозначительно.
- Тонечка, не слушай этого мракобеса, - перебил Юрка. - Сейчас он начнет заливать, что для кабардинки позор, если мужчина поможет ей донести ведро воды.
И метнул в меня хитрейший взгляд: мол, что, слопал?
А когда Тоня удалилась, сказал мне небрежно:
- Черти тебя принесли - интим нарушил.
Меня кольнуло это, конечно, но я ему уже не верил. И не верил… из-за кадрили.
Вроде бы ничего особенного и не было. Сидели мы, как обычно, с Тоней на скамейке. Я вспомнил первый вечер в деревне и так понравившуюся мне кадриль.
- Вот только, - сказал я, - уму непостижимо, как вы помните фигуры!
- Ой, да куда проще! - вскричала Тоня. - Сначала идут навстречу друг другу…
Я начал за ней повторять, но запутался. Она принялась показывать, объясняя, что вот сейчас она парень, а сейчас девушка, а сейчас и то и другое вместе.
Но я опять запутался. Тогда она взялась меня учить. Самым трудным, конечно, оказались сольные партии. Выйти на середину, покружить Тоню - это я еще мог, но что делать, когда я должен "показать" себя?
- Да что хочешь делай! - досадливо наставляла меня Тоня. - Э, нет, с круга не сходи! Ногами-то хорошо уметь, но первое не это! Вон дядька мой ногами не очень-то пляшет, а все покажет. Или Петька - много он там умеет? - а и крутанет, и сам пройдется - гордый, сатана!
- Гордый, а ты им командуешь.
- Значит, нравится, чтоб командовала! А ну, сначала! Видишь? Понял? А теперь покажи себя!
И вот не вспомню, как получилось, только почему-то оказалась ее рука в моей - твердая ладошка, крепкая ручка, - и я забыл ее выпустить, забыл продолжить фигуру. Ладошка испуганно вздрогнула в моей руке и замерла. "Девочка, совсем девочка", - подумал я с такой ласковостью, что даже горячо стало. И тогда я, совсем как в романах, но не помня о них, вообще ни о чем не помня, прижал эту руку к своей щеке. Ни слова не говоря, Тоня только смотрела… Ну как объяснить, как она смотрела? Не объяснишь. Только вспоминая этот взгляд, я уже мог спокойно переносить Юркины штучки. А смотрела она всего секунду.
Потом отвернулась. И повернулась уже со смехом. Рассмеялся и я…
Однако, может быть, больше даже, чем эта кадриль, обнадеживало меня ее доверие.
Вначале, если и пытался я расспросить ее о колхозе, о ферме, она только отшучивалась:
- Чего это выспрашиваешь? В дояры собрался? Или в газету опишешь?
Теперь сама делилась со мной:
- Тут головой подумать да руки приложить - многое сделать можно. Вот смотри: торфяная станция рядом, а у нас почти все вручную. Почему это? Старыми фермами брезгуют, ждут, пока новые отстроят. А строят их, знаешь, как? Каждый новый председатель в них душу вкладывает, вроде как память по себе оставить хочет, заново проект делает - и все ни тпру, ни ну! А по мне, так стройте новые, а пока на старые давайте что есть. Ну, это ладно. А с кормами какое дело? Луга у нас хорошие, а только участок кормовой надо все ж таки иметь.
Женщины со мной несогласные: мол, семь шкур с вола все одно не сдерешь, и так ни дня ни ночи не видим, да еще участок выделывай. Председатель тоже: хорошо задумала, только кто займется всем этим? Рук не хватает, это верно. Так я говорю: потому и надо двадцать раз думать, что рук мало… Или вот подстилки.
Тоже насчет торфа я. Знаешь, какая это подстилка на скотный двор! Ни копытницы, ничего! А потом подстилки эти можно ж на удобрение пустить. Да не только это! Весь круговорот продумать надо. Представишь иной раз - так оно складно, красиво получается. Только все второпях, не думаем как-то…
Сидела, уйдя в себя. И опять:
- Те же передовики. Начинают они, правда, тем же горбом, как и другие. А чуть вышел вперед - тут тебе и корм в первую очередь, и технику какую-никакую.
Каждому председателю хочется, чтобы у него передовик был. Всем колхозом почему двух-трех передовиков не содержать? Оно, конечно, человек место красит. А все ж таки дело в круговороте. Чтобы круговорот весь до мелочи продумать. Чтобы гаечка и та к месту катилась. Чтобы катышок и тот на солнце зря не высыхал. Все обследовать, все продумать. Сельское хозяйство - оно такое, что тысяча дел в один день делается. Думать вроде бы некогда. А оно наоборот - подумать надо…
Попробовал я однажды подтрунить над этим круговоротом - так просто, из привычки шутить - и пожалел об этом. Не очень-то осмеливался шутить и Юрка.
Проедется что-нибудь насчет коров - и осечется, даже впадает в униженный тон.
Впрочем, я забегаю вперед. Это уже относится к тому времени, когда мы на ферме коров доили.
Сейчас мне и не припомнить, с чего началось. Вероятно, с того, что отчет по практике был написан, и, покрутившись часа три-четыре на станции, мы сбегали к Тоне на ферму. У нее всегда находилась для нас работа, и, плохо ли, хорошо ли, мы ее делали. Иногда мы провожали Тоню в поле к стаду, поджидая потом где-нибудь неподалеку. Мы тем охотнее болтались около нее днем, что она теперь не всегда приходила на вечерки.
Собственно, ни один из нас, по-моему, не выражал желания доить коров. Я их с детства боялся. Ну, а снобу Юрке, наверное, и во сне не снилось, что он сядет на скамеечку к коровьему вымени.
Но, помню, Тоня была сердита и неразговорчива. Наши шутки повисали в воздухе.
- Тонечка, чем тебе помочь? - вопрошали мы. - Что-нибудь прибить, приколотить не надо?
Молчит.
- Может, коров подоить? - задал кто-то из нас риторический вопрос.
И Тоня вдруг оживилась. Сделалась ласкова, до приторности даже. Она приняла так всерьез риторический наш вопрос, что мы растерялись.
- Ленька, ты ведь хочешь коров подоить? - свернул тут же на меня Юрка.
- Это же ты хотел!
- А, вы шутите! - Ее тон не предвещал ничего доброго. - Мы, доярки, народ темный. Вы уж сразу объясняйте, когда шутите.
Я даже не подозревал тогда значения этой сцены.
- Тонечка, мы бы помогли, но мы просто не умеем.
- Могу научить.
- А что, в этом есть какой-нибудь смысл?
- Ну, ладно, пошутили - и хватит.
Слово за слово. Получилось так, что нужно было или убираться вон, или с шутками и прибаутками подвигаться к коровам. Безопасность Тоня нам гарантировала. К тому же обучала индивидуально.
- Кулачками, кулачками надо доить, - пела она над ухом. - Вот так. Иначе корова молочка не отдаст.
Чувствовали мы себя не очень ловко. Будь Тоня такой, как всегда, я думаю, было бы все и просто, и весело. А так наши шутки были натужны, и Тоня принимала их как-то всерьез.
- Безобразие, - ворчал я. - Скамеек для доярок приличных не могут сделать!
- Скамеек! - фыркала Тоня. - Спецодежды не могут выдать!
- Слушай, Тоня, она на меня нехорошо смотрит. Честное слово, пнет!
- Если будешь бояться - пнет.
- Да он же, Тонечка, трус!
- Молчи, амеба!
- Не кричите - коровам это вредно.
- Я думал, Тонечка, ты о нас беспокоишься.
- О нас! Сначала были коровы…
- Тише! Коровы беспокоятся! - вдруг зло прикрикнула Тоня.
- По-моему, не коровы, а ты, Антон!
Была она какая-то нервная. То подхватывала каждое наше слово. То одергивала нас с раздражением.
- Здорово! Бог в помощь! - раздалось в дверях.
На пороге стояла Прасковья Михайловна.
- О, молодцы! - сказала она одобрительно. И к Тоне: - Приучаешь их к нашенскому труду?
Но хмурая Тоня даже не взглянула в ее сторону.
- На сегодня довольно! - сказала она нам, забирая ведра и пристраиваясь к корове сама.
- Как, уже все? - сказал Юрка. - А я только разохотился!
- А у нас еще коровы есть! - подхватила Прасковья.
- Так как насчет цыган? - наклонился я к самой тюбетейке.
Это Михайловне понравилось. Она стрельнула в меня своим единственным живым глазом:
- Приходи ко мне на свиданку - я тебе не только за цыган расскажу.
- Тонечка, так мы пошли, - попробовал обратить на нас внимание девушки Юрка.
Тоня кивнула.
- Может быть, все-таки спасибо скажешь?
- Спасибо.
- На "сковородку" придешь?
- Да.
Мы отправились в деревню переодеться к вечеру. Только зря старались - Тоня на "сковородке" не появилась.