- Видишь, старлей, - вдруг меняя тон, сказал Катрич, - как мы бортанулись. Тащились сюда, парились, а он ничего не знает... - И вдруг резко, повелительно приказал: - Собирайся! Поедем в управление. Там я сниму допрос под протокол.
- А что я, начальник? - заканючил Сопля.
- А то, гражданин Андреев, что вас в тот день видели рядом с местом преступления. Факт зафиксирован в протоколе. Поскольку дружеского расположения вы не понимаете, в управлении мы проведем опознание, и все пойдет по законному пути...
- Начальник, - взмолился Сопля, - на понт берешь?!
- Ты меня знаешь? - спросил Катрич. - Я когда-нибудь против твоих зеленых волос что-то имел?
- Не-а...
- Тогда подумай, поперся бы я сюда по жаре на понт брать?
- Не-а, - согласился Сопля.
- Вот и делись тем, что знаешь, пока разговор между нами. Кого видел в тот день?
- Никого...
- Все, собирайтесь, Андреев.
- Капитан, - загундосил Сопля. - Клянусь, я не замазан. Они меня мигом пришьют, когда дознаются...
- Ты себя не чувствуй пуговицей, - успокоил его Катрич. - Твоя, - он кивнул на девицу, - не трепанет?
- Жаба? - спросил Сопля. - Не-а, она в порядке.
- Тогда ты чист.
- Всегда так говорят.
- Я слова когда-то бросал на ветер? - спросил Катрич сурово.
- Не-а, - согласился Сопля.
- Выкладывай. И не потей.
- Акула там был, - вздохнул Сопля, и глаза его испуганно расширились.
- Где именно?
- Он сидел за рулем. В той самой машине... Только вы меня...
- Слушай, Андреев, - сказал Катрич сурово. - Когда человек думает только о себе, он возвращается в состояние скота. Запомни это. Вот ты сейчас сделал доброе для общества дело и сразу назад. А ты думай о будущем. Оно рядом с тобой. У тебя такая прелестная подруга. А у вас, как я вижу, любовь...
- Подумаешь! - презрительно проговорила девица. - Тоже мне, ценитель!
Они возвращались к остановке по пляжу, который уже наполнялся людьми. Песок подсох, солнце пригревало сильней и сильней, и народ быстро осваивал заплеванное пространство, спеша внести свой вклад в засорение окружающей среды.
- Кончик ниточки мы зацепили, - сказал Катрич удовлетворенно. - Теперь важно не оборвать.
- Давить таких надо, - невпопад ответил ему Андрей. - Дерьмо собачье, а не люди... Катрич не понял.
- Кого? - Кого же еще? Зеленоволосых!
- Тю-тю! - присвистнул Катрич. - Во как тебя, либерального демократа, пробрало!
- Почему "демократа"? - удивился Андрей. - Да еще "либерального"?
- А как же тебя еще называть? Прижать к ногтю преступников ты не считаешь возможным, поскольку прижимать должен закон и суд. И вдруг людей, которые перед законом чисты, ты считаешь возможным давить без всяких на то оснований...
- Считаю. Они тебе что, нравятся?
- Милый мой, - сказал Катрич и лихо, по-футбольному, пнул пустую пивную банку, попавшуюся под ногу, - может, и мне они не по нраву, но это не значит, будто стоит давить все подряд, что нам не нравится. Ведь признайся, тебе не понравилось, что они голые, и что баба не прикрылась, увидев нас?
- Хотя бы.
- Ты ушел от ответа.
- Да, не понравилось.
- А ты можешь признать их право находиться в таком виде дома?
- Дома? Да. За закрытой дверью.
- Здесь они тоже как дома. Пляж пустой. Они ушли подальше, куда никто не забредает. Это мы заявились к ним, а не они решили заставить тебя смущаться.
- Но...
- Появись они в таком виде на улице - дело другое...
- Но как она вела себя...
- Назови мне закон, который запрещает ей вести себя именно так.
- Есть приличия...
- Дорогой мой старлей! Ревнители приличий у нас долго преследовали тех, кто носил брюки с узкими штанинами, кто отращивал длинные волосы, кто танцевал танцы, не похожие на вальс. Неужели это никого ничему не научило?
- Научило, - зло бросил Андрей. - Вот теперь и купаемся в крови и не знаем, как справиться с преступностью... Стоим будто перед каменной стеной. -Что с ней проще всего сделать? Взорвать, верно? Типично военная логика.
- А что предложишь иное?
Они вышли к остановке и остановились в ожидании трамвая. После нескольких минут ожидания Андрей вышел на проезжую часть, чтобы разглядеть, не приближается ли трамвай. Мимо, обдав его жарким ветерком, пронеслись синие "Жигули". Андрей инстинктивно отпрянул и тут же услыхал возмущенный окрик:
- Куда выперся?! Жить надоело?
- Ты что?! - Неожиданная вспышка Катрича неприятно задела Андрея.
- А то, - уже спокойно ответил напарник, - что мы с тобой в деле. И ты теперь, прежде чем высунуть голову из кустов, каждый раз обязан поднимать вверх фуражку на палке...
- Цирк! - засмеялся Андрей. - Думаешь, "жигуль" целил в меня?
- Сегодня еще нет, а завтра все может быть.
- Слушай, ты так и живешь каждый день с опаской? - В голосе Андрея звучала нескрываемая насмешка.
Катрич посмотрел ему прямо в глаза:
- Не с опаской, а благодаря ей. Прежде чем ступить, смотрю под ноги...
- Я так не приучен, - сказал Андрей и скептически улыбнулся. - Это не жизнь, если дрожать на каждом шагу.
- Валяй-валяй, - устало бросил Катрич и отвернулся. - Вот клюнет жареный петух в задницу - вспомнишь мои слова.
К остановке, болтаясь на разбитых рельсах из стороны в сторону, приближался красный трамвай...
Придонский военный госпиталь - красное кирпичное здание дореволюционной постройки - размещался в глубине большого двора, затененного кронами платанов. Всюду под деревьями на скамеечках сидели ходячие больные, выползавшие сюда, чтобы не балдеть в душных палатах. Андрей невольно обратил внимание на множество раненых - с костылями, с повязками на головах, лицах, руках. Взаимные претензии и взаиморасчеты южных соседей России обильно окроплялись русской кровью, которую политики ценили куда ниже бензина.
Проходя по чистой асфальтированной дорожке, тянувшейся от ворот к главному входу, Андрей вдруг вспомнил слова Петра Первого, сказанные при открытии военного госпиталя в Лефортово. "Зело отменная гошпиталь построена, - сказал тогда император, - хотя попадать в нее господам офицерам не пожелаю". Нынешние правители такой заботы о военных, судя по многим признакам, давно уже не проявляли.
Накинув на плечи халат, полученный в гардеробной, Андрей шел по узкому длинному коридору неуверенный и тихий. Здесь всюду жил запах человеческих страданий: густо пахло эфиром, просохшей мочой, ихтиоловой мазью. "Посторонитесь!" - предупредила Андрея немолодая сестра и провезла мимо него операционную каталку, на которой лежал бледный худолицый человек. Каталка подпрыгивала на щербатом цементном полу, и голова человека безвольно болталась из стороны в сторону.
Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, Андрей отыскал палату номер двадцать. В ней, как ему сообщили, лежал дядя Ваня - Иван Васильевич Костров, шофер отца, которого задела одна из пуль, выпущенных террористом в момент покушения. Свинец только распорол плечо, и дядю Ваню можно было выписать сразу же после перевязки, но нервное потрясение оказалось слишком сильным, и оправиться от него он сразу не мог. Потому его оставили в отделении огнестрельной травмы до улучшения самочувствия.
Кострова Андрей знал давно и очень удивился, увидев его совсем не таким, каким привык видеть, - веселым и подвижным. На койке, натянув простыню до подбородка, лежал человек с потухшими, ввалившимися глазами.
- Спасибо, Андрюша, - сказал Костров унылым голосом. - Вот уж не думал, что ты зайдешь. - Он шмыгнул носом.
- Дядя Ваня, вы не волнуйтесь. У вас уже все в порядке. Врачи...
Костров подтянул простыню до самого рта.
- Прости, Андрюша. Я мало в такое верю...
- Во что? - не сразу понял Андрей.
- В то, что теперь все в порядке. Наоборот. Тогда мне повезло, а теперь добьют в любой момент. Я ведь свидетель. Поверь, принимаю лекарство, а сам боюсь - вдруг что подсыпали?
- Вы уж совсем, дядя Ваня... Все-таки мы еще не в Италии...
Костров тяжко вздохнул:
- Зато мафия у нас покруче ихней...
Костров вдруг встрепенулся, глаза его блеснули.
- Постой, тебе, наверное, наговорили, что я тронулся, а ты поверил? Так?
- Что вы, дядя Ваня, - смутился Андрей.
- Они всем это говорят, - утвердил Костров, не обращая внимания на оправдание. - И правда, если хочешь знать: я трухнул. Да еще как! И что с того? Чтобы в меня стреляли - я не приучен. Это дело малоприятное, Андрюша. И вот теперь боюсь, чтобы такое не повторилось.
- Больше вас никто не тронет.
- Не надо, Андрюша. Я видел его глаза. На морде черный чулок, в прорези зрачки блестят. Как у зверя. Клянусь, такой вернется...
- Это у вас нервное. - Андрей положил ладонь на костлявое плечо Кострова.
Тот посмотрел пристально и спросил:
-Ты все еще мне не веришь? Считаешь, что я со страху?
- Ну, не совсем...
- Значит, считаешь, - подвел итог Костров. - И зря. Им твой отец мешал. Вот они его и выбили...
- Кто - они?
Костров нервно шевельнулся под простыней и замолчал, прикрыв глаза. Тогда Андрей повторил вопрос, изменив его форму.
- Почему вы думаете, что охотились именно за отцом? В милиции считают, что произошла ошибка.
- А ты больше верь, что скажут в милиции, - проговорил Костров из-под простыни. И замолчал испуганно.
- Ну? - подтолкнул его Андрей.
- Вот те и ну. Они говорят не то, что случается, а как им самим удобно.
- Почему вы так думаете, дядя Ваня?