Мне хотелось, чтобы дед хоть раз повернулся к северу, и потому - ведь он был слепым! - вышло так, что я изо всех сил вглядывался в его незрячие глаза. И заключил, что привычка смотреть в глаза брала начало с тех дней, когда я жил ещё в родном доме. Я приобрёл её не в ту пору, о которой мне не хотелось вспоминать. Теперь я мог совершенно спокойно пожалеть себя - вот и всё. Открытие наполнило меня радостью - я был готов пуститься в пляс. Тем более, что в этот момент я так хотел преподнести себя той девушке наиболее благоприятным образом.
"Я уже привыкла, но всё равно немного стесняюсь".
Эти слова прозвучали как разрешение снова посмотреть на неё. Наверное, она хотела также сказать, что мои манеры показались ей вначале несколько странными.
Теперь я мог посмотреть на неё просветлённым взглядом. Девушка слегка покраснела, глаза её были хитрыми. "Теперь с каждым днём моё лицо будет казаться тебе всё менее незнакомым. Так что беспокоиться не о чем", - сказала она по-детски.
Я засмеялся. И ощутил прилив нежности. Она и дед связались в одно целое. Мне захотелось выйти на залитый солнцем океанский берег.
[1923]
Немощный сосуд
Антикварная лавка располагалась на перекрёстке. Перед входной дверью на тротуаре стояла фарфоровая статуя бодхисатвы Каннон ростом с двенадцатилетнюю девочку. Когда мимо проезжали трамваи, стеклянная дверь дребезжала, вместе с нею дрожала и статуя. Каждый раз, когда я проходил мимо лавки, мне становилось не по себе - а вдруг упадёт и разобьётся?
Однажды мне приснился сон…
Статуя вдруг покачнулась и стала падать. Я хотел поддержать её, но неожиданно руки Каннон отделились от туловища и обняли меня за шею. Я отскочил - было что-то жуткое в оживших вдруг руках безжизненной статуи и в холоде её фарфоровых объятий.
Каннон беззвучно падает и разбивается на мелкие кусочки.
И тут, непонятно откуда, появляется Она и, присев на корточки, торопливо собирает разлетевшиеся во все стороны блестящие осколки фарфора. Поражённый Её внезапным появлением, я пытаюсь что-то сказать в своё оправдание - и просыпаюсь.
Я попробовал истолковать свой сон.
"Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с жёнами, как с немощнейшим сосудом…".
В то время мне часто вспоминалась эта фраза из священного писания. Слова "немощный сосуд" всегда ассоциировались с чем-то, сделанным из фарфора. И ещё: таким немощным сосудом была для меня Она.
Действительно, девушка - это нечто легкобьющееся. Что для неё любовь? Саморазрушение - можно ведь и так сказать.
В моём сне - не собирала ли Она торопливо свои собственные осколки, своё собственное, вдребезги разбитое тело?
[1924]
Перевод Сергея Смолякова
Женщина в огне
Воды озера слабо мерцали вдали. Будто затхлая вода старого пруда с лунным отблеском на ней. На том берегу неспешно горел лес. Куда бы ни достигал взгляд, всюду был огонь. Пожар в горном лесу. Пожарная машина красиво отражалась в воде. Она была похожа на игрушечную.
Склон горы был чёрным - по нему поднимались и поднимались люди.
Воздух - прозрачен и словно слегка подсушен.
Полоска города под горой казалась потоком огня.
…Она отделилась от группы людей и стала спускаться. Спускалась только она одна.
Стало как-то немыслимо тихо.
Я видел, как она шла прямо в море огня. Мне стало не по себе.
И в этот момент я вдруг ясно услышал, как разговариваю с ней. Впрочем, она молчала.
- Зачем ты спускаешься? Ты хочешь сгореть?
- Нет, я не хочу умереть. Но в западной части города твой дом. Поэтому я направляюсь к востоку.
Чёрная точка её фигуры будто полоснула мне по глазам, залитым пламенем. Я открыл глаза. Потекли слёзы.
Мне стало понятно, почему она не хотела идти туда, где был мой дом. Пусть она думает всё, что ей угодно. Меня же пронзила догадка. Мне, без всякой связи с этой женщиной, хотелось думать, что пусть её чувства ко мне охладели, и она вроде бы никакой любви не ощущает, но где-то в глубине у неё осталась капелька любви. Можно было посмеяться над моими чувствами, но мне тайно хотелось, чтобы всё обстояло именно так.
Да, это было видение. Но разве я действительно полагал, что в её сердце не было ни капельки сострадания?
Видение - это мои чувства. Её чувства, данные мне во сне - это её чувства, которые взрастил я. И пусть даже во сне не было страсти и торжества любви…
Мне стало одиноко и грустно.
[1924]
Пила и роды
Уж и не знаю как, но я понял, что это Италия. На вершине холма - палатка, словно сшитая из полосок парашютного шёлка. Над ней развевался колеблемый майским морским ветром флаг. Внизу, под горной зеленью, было голубое море (похоже на побережье в Идзу с его горячими источниками). Внутри палатки - сооружение, похожее на телефонную будку. То ли билетная касса в порту то ли будка таможенника. Но на самом-то деле я только что получил в окошечке огромный денежный перевод. Жёлтая картонная коробка оттягивает левую руку. Я чувствую, что там деньги. Рядом со мной стоит женщина в самом обычном чёрном платье. Она обращается ко мне с вопросом. Я знаю, что это японка, но я только смотрю на неё, поскольку с итальянским я, кажется, не в ладах.
Что было потом? Я переношусь в свою родную деревню в Японии.
В саду крестьянского дома с резными воротами собралось человек десять зрителей. Все они - мои старые деревенские знакомые, но после пробуждения я не могу вспомнить их имён. По неведомой мне причине я должен сойтись с этой женщиной в поединке.
Перед тем, как выйти сражаться, мне хочется помочиться. Но вокруг люди, я не могу достать то, что нужно. От этого мне становится неуютно. И вот я уже вижу себя с обнажённым клинком и сражаюсь с той женщиной. И вот я, видящий всё это, страшно пугаюсь.
- Тот, кто увидел свой призрак, себя самого и своего двойника, должен умереть.
Тот, другой я, ощущает, что женщина вот-вот убьёт его. Её оружие похоже на пилу. Это меч, но только он напоминает пилу с широким полотном - такой валят огромные деревья.
В какой-то момент я забываю, что мне надо помочиться, соединяюсь со вторым "я", мы скрещиваем мечи. Каждый раз, когда я отражаю удар диковинного и такого экзотического оружия, мой меч вгрызается в её. И тогда её меч рассыпается в прах и тут же становится настоящей пилой. Ясно слышу: "Вот так пила была явлена миру!"
Странно, но этот поединок привёл к изобретению пилы. Хоть на кон поставлена моя жизнь, я расслабляюсь и вижу поединок так, как будто передо мной прокручивают кино.
И вот, наконец, я падаю посреди сада и зажимаю ногами полотно пилы - женщина не может вырвать её, я торжествую.
- Я только что родила и потому ослабела.
Да-да, конечно. Низ живота у неё безобразно отвис. Я вприпрыжку лечу по прибрежной дороге, вьющейся вдоль скал (похоже на то место, где горячий источник в Юдзаки на побережье в Кии). Я бегу, чтобы увидеть её ребёнка. Младенец спит в пещере на мысу. Запах прибоя похож на зелёных светляков. С прекрасной улыбкой на устах женщина говорит: "Родить ребёнка - это так просто". Светлая радость охватывает меня. Я обнимаю её за плечи и говорю: "Скажи ей об этом, обязательно скажи!"
- Скажу! Скажу, что родить ребёнка - это так просто!
Теперь раздвоилась уже женщина. Она сказала, что скажет ей же, которая находится неизвестно где.
Я открыл глаза. Я не виделся с ней уже пять лет. Не знаю, где она сейчас. Мысль о том, что она, может быть, уже стала матерью, тоже никогда не приходила мне в голову. Но сон свидетельствовал: что-то между нами осталось. Вот в этой постели я видел сон, который принёс остатки нежности и счастья. Где она и от кого зачала ребёнка?
[1924]
Их волосы
Одна девушка решила пойти к парикмахерше. Дело было в глухой горной деревне.
Девушка вошла в дом парикмахерши. Её удивлению не было конца - деревенские барышни уже собрались там все до единой.
Дело в том, что в тот вечер, когда все они решили подновить свои неказистые пучки, рота солдат остановилась в деревне на постой: в связи с учениями каждый дом стал ночным прибежищем для воинов. И получилось, что в каждой семье были гости. А о гостях в этой деревне никто и слыхом раньше не слыхивал. Вот все девушки в деревне и решили разом привести себя в порядок.
Однако между девушками и солдатами ничего интересного не произошло - ведь на следующее утро рота исчезла за перевалом. Что же до смертельно уставшей парикмахерши, то она решила, что имеет право на четырёхдневный отпуск. Придя после такой работёнки в превосходное расположение духа, в то же самое утро, когда рота покинула деревню, она уселась в тряскую телегу и отправилась к своему дружку по той же самой горной Дороге, по которой ушли солдаты. Когда она добралась до своей знакомой парикмахерши в соседней деревне, что была чуть побольше её собственной, первое, что она услышала, было: "Вот уж радость! Как ты вовремя! Поможешь?"
И здесь тоже деревенские красавицы все до единой осадили цирюльню. До самого вечера наша парикмахерша потела над незатейливыми пучками, а потом отправилась к своему дружку на небольшой серебряный рудник неподалёку. Оглядывая работавших там мужчин, она сказала: "Будь моя воля, я бы путешествовала вслед за солдатами. Вот уж разбогатела бы!" Её дружок отвечал: "Да ты в своём уме? Вот так бы и пристала к ним? К этим молокососам в жёлтых мундирах? Да ты рехнулась!" И от души врезал ей. Усталая женщина поглядела на него. В её взоре была злоба и затаённая нежность.
В деревенских сумерках зазвучал чистый и напоенный солдатской силой звук горна. Это рота спускалась с перевала.
[1924]