Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Про что это мы только что так хорошо думали? А, про восемнадцать! В смысле, толку-то: восемнадцать есть а зада нет. То есть зад как у Васьки, тощий. А не какой должен быть у взрослой, вроде как совершеннолетней девушки. А что поделаешь? Она такая: мелкая, тощая. Восемнадцать никто не даст.
Она невольно снова посмотрела вслед божественной заднице в дорогих джинсиках-скинни. Лучше б не смотрела: навстречу златовласке спешил крупный, веселый, длинноногий рыжий парень в белой фуфайке, сиял глазами, зубами, вихрами, бородкой. Светился золотом в этом сером сумраке как бог. Мурка хотела что-нибудь злобное подумать и про него но почему-то не вышло. Уж больно он был хорош. Такой тяжеленький, литой, красивый, большой и видно, что добряк. Или притворяется? Светится, правда светится Да фиг с ним, надо рисовать Ой, они целуются Взгляд рыжего поверх нежных локонов его девушки пролетел мимо колонн и, как горячий мяч в баскетбольную корзину, влетел в Мурку, скользнул сквозь веревочные узлы нервов и выпал в сладкую дыру. Ой. Свело внизу, и мягко отнялись ноги. Сердечко затряслось. Мурка скорей опустила взгляд на бессмысленный рисунок, заскребла грифелем, ай, блин, да тут уже не надо штриховать; схватилась за стерку и нечаянно снова посмотрела на рыжего поверх фанерки с криво прикнопленным рисунком: ой, нет, он в самом деле светится Рыжий смотрел спокойно, прямо ей в глаза, что-то шепча на ухо своей красотке. Очень ясно смотрел непонятным взглядом. Заметив Мурку. Запоминая ее. Мимоходом так не смотрят. Жадно, что ли? Зорко? Что ему надо? Мурка спряталась за фанерку: скорей дорисовать, а золотого рыжего забыть.
В пятницу настала такая классная теплая погода, что она, прихватив в буфете пирожок с картошкой, смылась с пятого и шестого уроков и, музыку в уши, промчалась по Кирочной мимо дома, потом по Пестеля мимо Академии, перебежала по мостику Фонтанку и свернула налево, в Михайловский сад. А то в Летнем глухих углов, где можно спокойно порисовать, толком и нет. И все статуи уже по два-три-четыре раза перерисованы, да и турье ходит, через плечо заглядывает: «Oh, what a cute little artist! A real little angel! What a beautiful drawing! How well you can draw, sweet girl!» Тьфу. Приятней, конечно, когда деловая овца в седых кудерьках сразу спрашивает: «How much is your drawing?»[1] Тогда польза. Прошлым августом она, снаружи литтл ангел, внутри черная могила в Летний являлась как на работу: беретик, красная юбочка, белые носочки, эскизник побольше, букет карандашей потолще, улыбочка а горе поглубже в брыжейки. Бизнес. Но сегодня она хотела не зеленых бумажек, а просто порисовать Ваську, поэтому пошла в Михайловский, в угол к дворцу. Народу в саду было на удивление немного, пахло летом, чирикали мелкие счастливые птички. Нашла в зеленых пространствах свободную лавочку, достала Васькин альбом и сборник егэшечных тестов по русскому до экзамена две недели. Сделала набросок, решила задания с первого по десятое. Подошли две рыбообразные скандинавы, спросили: «Мiss, how to get to the castle of the strangled tsar?»[2] объяснила, показала. Подумала о замечательной истории Отечества. По дорожке прыгали растрепанные воробушки, обалдевшие от солнца ну и что. Ну их. Надо заниматься. Решила тест до конца, взялась было за Васеньку тут московский дрищ в зеленых штанишках, ляжки лягушачьи, подошел, заквакал: «Милааая девочкаа, а гдее тут у вааас Летниий саад ваащеее?» Проявила стойкость и выдержку, не послала куда следовало бы, а на чистом, кодифицированном русском языке объяснила, показала и с головой ушла в тест.
К четырем она отсидела задницу, решила пять тестов и нарисовала двух Васек. Постарше получился нервный, испуганный, жалкий, босиком в драных джинсах: такой, каким он, не зная, доживал свои последние дни, пришибленный, измотанный гадскими гадами, папочкой и мамочкой все нервы из пацана вымотали, твари. Будто много их там было, нервов-то. Наверно, два крошечных золотых клубочка: вот клубочек «Мамочка, не расстраивайся!», вот клубочек «Папочка, не сердись!» Твари. Только о себе думали. Потом повыли, конечно, но после похорон опять. Даже в сто раз хуже, грызлись и грызлись Ладно, стоп. Не реветь же тут, на ясном майском солнышке, у датчан и мурманчан на виду.
К четырем она отсидела задницу, решила пять тестов и нарисовала двух Васек. Постарше получился нервный, испуганный, жалкий, босиком в драных джинсах: такой, каким он, не зная, доживал свои последние дни, пришибленный, измотанный гадскими гадами, папочкой и мамочкой все нервы из пацана вымотали, твари. Будто много их там было, нервов-то. Наверно, два крошечных золотых клубочка: вот клубочек «Мамочка, не расстраивайся!», вот клубочек «Папочка, не сердись!» Твари. Только о себе думали. Потом повыли, конечно, но после похорон опять. Даже в сто раз хуже, грызлись и грызлись Ладно, стоп. Не реветь же тут, на ясном майском солнышке, у датчан и мурманчан на виду.
Васенька помладше который получился совсем няшечный, глазастый, с мягким детским пузичком, сам весь голенький как яблочко, нежный, с тряпочным зайчиком в руках. Этого кривоватенького зайчика из клетчатой фланели она сама для него сшила, когда ей было, как сейчас ему, двенадцать, а Ваське только шесть, и он был правда такой: гладенький, ласковый как кутя, тепленький, просил: «Нарисуй мне бегемотика! Собаку нарисуй! Хорошее нарисуй!»