— Молодец Еремей, что пришел сюда, — радостно затараторил Киселев. — Со мною ведь тоже наших нет. В деревню они уехали. До зимы уехали, а я остался за инструментом приглядывать. Мне-то ехать некуда. Не осталось у меня в деревне никого, да и в земле копаться не хочу. Все равно все в неё ляжем, так и чего при жизни на неё смотреть? Я лучше в небо синее посмотрю. Вот где ширь да красота. Залпом бы кружку сейчас за красу эту небесную осушил, вот только кабатчик мне в долг больше давать не хочет. Зажрался сволочь. Думает, раз у вина стоит, то всё ему уже и можно. У, кабан толстобрюхий! Ну, погоди у меня! Будет и на моей улице праздник.
Еремей вдруг смутился от торопливой речи мужика, полез в карман и, выудив оттуда монету, сунул её в руку своего нового знакомца.
— Вот это дело! Есть всё-таки Бог на свете! — искренне возрадовался мужичишка и убежал к дородному кабатчику. — Настоящий ты друг Ерема, такой настоящий, что настоящей и не бывает. Эх, гульнем сейчас, едриттвую малина. В честь Светлого Воскресенья гульнем! Молодец Ерема, по-нашему сделал. Настоящий ты человек!
Не успел Чернышев порадоваться добрым словам своего нового знакомца да окинуть взором галдящих о чем-то своем соседей, а Иван уж тут как тут. Оттиснул он острым плечом хмельного матроса и с громким стуком выставил перед Еремеем бутыль вина, кружку, две огромные луковицы, пол краюхи ржаного хлеба и плошку с пятью крашеными яйцами.
— Вот это праздник, — разливая вино с радостной дрожью в руке, счастливо улыбнулся Иван, — вот мы сейчас с тобой Еремей разговеемся по-настоящему. Христос ведь сегодня воскрес! Право слово, воскрес. Давай Ерёма выпьем за мучения его и за счастье наше. Иисус воскреси родной!
Они выпили по кружке, понюхали хлеб, не торопясь, облупили по яйцу, и Киселев налил еще по одной.
— Конечно, не то теперь винцо стало, — резво влив содержимое кружки в широко раскрытый рот, крякнул он чуть поморщась. — Вот то ли дело в старинные времена бывало. Вот тогда вино, так вино было. Теперь нам немцы всё подпортили. Эх, понаехали эти подлецы терзать Русь-матушку. На нашу с тобой беду Ерема понаехали. Уж русскому человеку и прохода нигде нет. Везде сидят. Куда не глянь, везде немец восседает. Усядутся, как слепни на кобылу и сосут нашу кровушку. Куда ни придешь, везде немец на тебя зыркает, а то и два. Давай-ка мы Ерема, еще за веру нашу православную выпьем, одна она у нас осталась, всё остальное немцы зажилили. Всё ведь они подлые руками и ногами хватают. Всё!
Друзья выпили ещё по одной кружке и Киселев, откусив пол яйца, продолжил свои нападки на иноземцев.
— Ты думаешь, они вот так же как мы с тобой сейчас сидят? — махал он перед носом ката недоеденным яйцом. — Нет, не так. У них, знаешь за столом разносолы какие? Не знаешь ты Ерема их разносолов. Они знаешь, сволочи, чего делают? Они вот как мы вино кружками не пьют. Они потихоньку по глоточку его смакуют. А думаешь почему? Да чтоб нам с тобой побольше насолить. Смотрите, дескать, сколько у нас всего. Вот ведь поганцы. Ох, ненавижу я их, как…
Киселев не успел договорить свою злую мысль, из-за громового крика огромного гвардейского солдата за соседним столом.
— А ну всем налить чаши за здоровье Государя императора нашего! — вскочив из-за стола, вещал рыжеволосый великан. — Виват Государю нашему! Виват императору русскому! Петру Алексеевичу виват! Стоя за государя российского пить будем и чтобы до дна все! А ну встать всем, собачьи дети! А ну встать!
— А на что нам твой император-то?! — резво развернувшись в сторону гвардейца, завизжал Еремеев собутыльник. — Давайте братцы лучше за царя православного чару поднимем! За русского царя! За здоровье его! Ура!
И наступила сразу же после этого призыва в кабаке леденящая душу тишина. Мигом всё стихло. Слышно было только, как икал под столом впервые напившийся до беспамятства подмастерье известного на близлежащую округу бондаря да жужжание мухи, недавно проснувшийся от зимней спячки. Киселев, весело улыбаясь, хотел повторить свой призыв, но тут же осекся, понимая, что веселости в его положении уже вряд ли осталось. Не так он сказать что-то изволил. Вовсе не так. Гвардейский солдат, молча отшвырнул словно котенка, попавшегося под ногу хмельного юнца, отвесил знатного подзатыльника тому самому известному бондарю, и сделал широкий шаг в сторону смутьяна.
— Прибьет сейчас гвардеец Ивана, — подумал кат, решая про себя, надо ли ему тоже ввязываться в намечавшуюся потасовку. — Как пить дать прибьет, вон он здоровенный какой.
Еремей Матвеевич уже почти решил, что лучше с солдатом не ссорится, и стал тотчас же бочком, отдалятся от недавнего друга, но тут за спиной его вдруг прозвучал спокойный и строгий голос.
— Стоять, скотина! Слово и дело!
Еремей резко обернулся, и мороз пробежал промеж лопаток. Прямо за спиной ката стоял солдат Карасев с другим солдатом, прозвища которого Чернышев почему-то не запомнил, хотя несколько раз вел с ним беседу на лавочке возле застенка.
— Вот так попался, как кур в ощип, — мелькнула в голове Ермея чья-то присказка. — Теперь уж точно прощай Анюта и здравствуй дыбушка родная. Ох, и заломят сегодня мои рученьки в плечах. Ох, заломят. Ой, и больно, наверное, на дыбе висеть?
Зареветь диким зверем захотелось Чернышеву, да так крепко захотелось, что он действительно заревел, а потом вдруг резко развернулся, набычился, ударил головой в грудь слегка опешившего от рева солдата, и, сшибая со своего пути еще какие-то преграды, рванул к кабацкому выходу. Кто-то хотел его остановить, хватая за потрепанный кафтан, но Еремей зло ударил по цепляющейся ладони, и она тут же куда-то пропала.
Кат выбежал из ворот кабака, сбил с ног плясавшего вприсядку весельчака и нырнул за угол каменного строения с деревянным верхом. Здесь Еремей хотел отдышаться, но стоило ему лишь остановиться, как тут же услышал он топот погони. Топот был так близко, что ни о какой передышке не могло быть и речи. Чернышев помянул недобрым словом черта, солдата Карасева, кого-то ещё, оттолкнулся от шершавой каменной стены и помчал к следующему углу, Топот не отставал. Бежал кат быстро, но скоро стал уставать. Заколол тупой болью бок, упругий комок тошноты вполз в горло, мешая дышать, заплясали в глазах сиреневые круги, и крутануло злой ломотой левую ногу.
— Ну, вот вроде и отбегался, — прохрипел Еремей Матвеевич, подобрал с земли валявшийся березовый кол и прижался спиной к черным бревнам видавшего виды сарая, готовясь достойно встретить своих преследователей. — Да только просто так я вам братцы не дамся. Не обессудьте уж меня.
В одно мгновение мысленно представил он, как крепкий березовый кол грохнет служивого по зеленой шляпе, и усмехнулся про себя радостному предчувствию победного удара.