— Ну, давай солдатик, давай, — шептал кат, всё выше поднимая над головой свое оружие. — Давай. Иди сюда.
Только вот пустить в ход крепкую палку как следует не получилось, зацепился конец кола обо что-то на крыше сарая и сорвался грозный замысел. Но как потом оказалось, хорошо, что сорвался он, замысел этот. Выскочил на Еремея вместо злого солдата, запыхавшийся собутыльник Киселев. Иван, заметив приятеля, тоже прижался к стене, и сквозь сипяще-прерывистое дыхание прошептал, не глядя на Чернышева.
— Вроде ушли. Слава тебе Господи!
Больше никакого топота в близлежащей округе не было, вместо него неслись откуда-то из-за плетня женский визг, похабные частушки да веселая россыпь балалаечной игры. Еремей осторожно выглянул из-за угла и с вздохом внезапного облегчения бросил на землю кол.
— Ой, спасибо тебе Ерема, — держась рукою за часто вздымающуюся грудь, — поклонился кату Киселев. — Я уж думал всё, пропал. А ты здорово того солдата уделал. Он ведь подлец специально в кабаке трезвый сидел. Вот они иноземные проделки, разве русский человек среди всеобщего веселья останется безучастен к ковшу? Нет, не останется, он же не немец или швед какой-нибудь. Нигде они нам покоя не дают. А ты молодец Еремей. Ты теперь мой самый первый друг. Надо коли тебе чего, приходи ко мне всегда, ни в чем тебе отказа не будет. Мы вон там за галерной пристанью часовню строим. Как с пристани выйдешь, увидишь избу с головой бабы простоволосой, вокруг неё обойдешь, четыре избы ещё отсчитаешь, а там уж наши землянки и увидишь. Я туда с весны перебрался, зиму-то мы в избе жили, а теперь вот я там, в земляночке обитаю. Сам себе хозяин теперь. Ночь, заполночь приходи, я всегда тебе рад буду, а сейчас к девкам пойдем.
— К каким девкам? — наконец отдышавшись, прохрипел Чернышев.
— К хорошим девкам. Они тут недалеко солонину для морских судов готовят. Боевые девки, ничего таким в рот не клади. Вот только вина у нас с собой мало. С таким количеством девки могут и от ворот поворот за милую душу дать. Расплескалось оно, пока мы с тобой бегали.
Иван поднял крепко сжатую в правой руке зеленую бутылку на уровень глаз и грустно икнул.
— Эх, полкопеечки бы сейчас, — внимательно разглядывая всё, что осталось в посудине, размечтался он. — Я тут бабку одну знаю, так она такое вино забористое гонит, что ни в одном кабаке тебе Ерема, такого не подадут. Только вот вредна она до непристойности и в долг ничего не дает. Зажралась подлая. Даже более того, что в долг не дает, ухватом она еще дерется, если без денег придешь. И больно, доложу я тебе, дерется. На вид чуть живая, а так мне один раз посреди лба звезданула, что у меня из глаз искры снопом так и посыпались. Ей-богу посыпались. Я к ней без денег не пойду, а ты вот как хочешь, если мне не веришь, то можешь попробовать. Мало ли чего? А вдруг?
Еремею идти сейчас никуда не хотелось и потому, сунув руку в карман, он одарил чуть приунывшего приятеля медной копейкой.
— Вот так здорово! — подпрыгнул от радости Киселев, сунул кату бутыль, и умчал куда-то, не разбирая дороги.
Однако вернулся он скоро и, схватив Чернышева за рукав, потащил его дальше праздновать.
Девки жили на самом краю города во вросшей по самые окна в землю избе. На полуразваленном крыльце этой избы встречал гостей лохматый мужик в рыжих портах да порванной на груди рубахе. При обнаружении возле крыльца незваных пришельцев, мужик плюнул им что-то красное под ноги и стал степенно засучивать рукава, видимо намереваясь, что-то спросить с пристрастием. Только напрасны были эти приготовления, не успел владелец рваной рубахи задать свой каверзный вопрос. Заскрипела надрывно за его спиной косая дверь и ударила из-за этой двери босая женская нога, уже окончательно изготовившегося к спросу мужика, в зад. Удар был настолько дерзкий, что мужик кубарем свалился с единственной в крыльце ступеньки в одну из многочисленных луж. Упав в лужу, он попытался сразу встать, но, опять поскользнувшись, обиделся на весь белый свет и прямо посреди лужи захрапел, благо глубина лужи сну особо не препятствовала. Мелкая лужа сегодня буяну попалась.
Иван, показав с порога увесистую кринку с хмельным зельем, был радостно пропущен победительницей недавней схватки в пределы избы. Там было темно, и Еремей не сразу рассмотрел лежащих у стола обитателей. Он замешкался, было на пороге, но чувствительный толчок под зад сразу придал ему смелости.
— Что это здесь бабы мужиков по одному и тому же месту так любезно потчуют? — подумалось кату при почесывании ушиба уже в темных пределах избы. — Ох, и дерзкие бабы в городе Петербурге живут.
Как только кринка оказалась на столе, обитатели избы зашевелились и полезли изо всех углов к столу. Сколько всего выползло народу, Чернышев сосчитать не успел. С криком «Христос воскрес» впилась ему в губы, подползшая откуда-то сзади хмельная бабенка. Еремей с большим трудом оторвал её от себя, но она оказалась тоже не из слабого десятка и овладела губами ката вновь. Затем пришлось поцеловаться ещё с троими, и только после этого празднично застучали кружки. Чернышев, хмуро усевшийся за стол, вдруг неизвестно отчего развеселился и сам не заметил, как под его рукой очутилась разбитная румяная девица. Девица чему-то постоянно хихикала, весьма обнадеживающе моргала глазом и больно щипала ката в бок. Когда Еремей ответил ей тем же, девица шепнула ему на ухо.
— Пошли в каморку милый, пока там нет никого. Пойдем родненький, разговеемся, как следует да за милую душу. Пойдем. Давно я тебя здесь жду.
Девица проворно вскочила с лавки и настойчиво потащила куда-то за рукав Чернышева. Кат, выбираясь из-за стола, неожиданно наткнулся на Киселева, который что-то таинственно зашептал ему про деньги. Деньги в кармане еще были. Когда Иван, зажав в кулаке очередную монету, оставил Еремея в покое, за дело опять принялась девица. Они зашли в совершенно темную каморку, и тут Чернышев споткнулся. Так неудачно споткнулся, что не только сам упал, но и уронил звонко засмеявшуюся проводницу. Оказавшись на полу, Еремей хотел сразу подняться, но что-то горячее сжало его шею, и потянуло её опять вниз. Кат вскинул руку, пытаясь освободиться, и почувствовал, что ладонь его, видимо попав ненароком под юбку девицы, заскользила гладкой и теплой ноге.
— Как у Марфы моей, нога-то, — весело подумал, он и резким рывком бросил засопевшую девку под себя. — Эх, была, не была, а дальше видно будет. А то ведь сегодня и вправду разговеться не грех. Когда еще праздник на моей улице будет?
Когда Еремей уходил, в избе почти все спали, а на улице было уже темно. Веселая девица проводила его до порога, хотела проводить и дальше, но Чернышев строго на неё цыкнул и дальше пошел один.
Он быстро добежал до галерной пристани, нанял там сонного перевозчика и скоро оказался у крепости. Ворота крепости в честь праздника были открыты настежь и никого около них не было. Однако пробирался Еремей Матвеевич к канцелярскому крыльцу крадучись, прячась под крепостной стеной в самую темную тень. Чернышев хорошо знал то потайное место, где давно уже прятали канцелярские работники запасной ключ, и пополз именно к нему, к месту этому. Больше всего Еремей опасался караульного солдата, который должен смотреть ночью за канцелярией, но, пролежав некоторое время на сырой земле, понял, что солдата около нужной ему двери нет.
— Празднует, наверное, — усмехнулся мысленно кат и сунул руку под нужную половицу крыльца. — Дай им бог всем здоровья, а мне удачи сегодня…