— Да как же я схожу-то?
— А вот как. Завтра ведь Светлое Воскресенье. Все в городе праздновать будут. И в крепости ворота закрывать не будут. Ты под вечер к канцелярии и проберись. Там, поди, завтра и охраны-то не будет, праздник ведь. Какая в праздник охрана? Ключ-то от канцелярии знаешь, где прячут?
— Знаю, конечно. Я же не последним человеком в канцелярии был. Совсем не последним.
— Так возьми ключик тот Еремеюшка и достань кинжал. Только в нем наше спасение, Еремушка, только в нем.
— Так заметят меня, — всплеснул руками Чернышев. — Сама знаешь, что вход-то канцелярский на видном месте расположен. Там ведь всегда солдаты бродят. Кто по нужде, кто еще куда. Непременно заметят.
— А ты незаметно. Тебе сейчас бабушка Ненила волосы опалит, кафтан старенький со штанами даст, а поутру завтра я тебя в город лесной тропкой проведу. Походишь там, будто работник пришлый, а как стемнеет, так к канцелярии и проберешься. В город тебе завтра надо идти, только в город. Там много будет работного люда гулять. Погуляй вместе с ними. Вот я тебе и денежки припасла. На тебя никто внимания не обратит. Недавно возле Гостиного двора как раз новый кабак и открыли. До вечера просидишь в кабаке, а уж по темному к канцелярии пойдешь. Сходишь любый мой?
Еремей опять захотел поцеловать девушку, но она выскользнула, забежала в землянку и сразу же выскочила оттуда с ковшом кваса.
— Выпей Еремеюшка, выпей, — зашептала она и сунула ковш в руки ката. — Выпей кваску — ядреный он.
Еремей Матвеевич отхлебнул из ковша два добрых глотка и почти сразу же захотел нестерпимо спать. Последнее, что он успел увидеть перед сном — были синие глаза Анюты. Чернышев счастливо улыбнулся этим очам и захрапел на моховой подстилке.
— Вся моря синь в твоих глазах, и яхонт алый на губах, — зашептал кто-то, унося Еремея в таинственную золотистую дымку. — Родная моя.
Утром, приняв при помощи старухи и соломенного факела вид добропорядочного, но усталого земледельца, сорвавшегося с земли в поисках другой доли и случайно задержавшегося на городских заработках, Еремей бодро пошагал вслед за Анютой по еле заметным звериным тропам. Девушка уверенно вела его к городу, показывая приметы, по которым можно было вернуться назад к землянке. Примет было много, и потому Чернышев не сомневался, что отыщет обратный путь без особого труда даже безлунной ночью. Чего тут сомневаться, когда всё ясно?
Расстались они на опушке леса. Анюта легонько подтолкнула Еремея в плечо, а потом вдруг неожиданно обхватила за шею и горячо поцеловала в губы, так горячо, как Еремея и не целовал никто до этого. Не любил он, честно говоря, поцелуев там разных, и потому, наверное, не знал всей сладости их. Слышать про то слышал, а вот самому знать не довелось. До жены у него не было никого, а с женой всё как-то проще было. Опешил кат, задрожал, прижал девушку к себе, намереваясь продлить свалившееся на него наслаждение, но Анюта опять вывернулась, нырнула в заросли юных елок и помахала оттуда Чернышеву на прощание.
— Иисус воскрес Еремеюшка. Возвращайся скорее друг мой милый. Я буду ждать тебя, ненаглядный ты мой, — подмигнула она растерянному мужику из-за еловых лап, своим синим глазом, и убежала в лес. — И помни: жду я тебя очень!
А город сегодня гулял по всем улицам и переулкам. Повсюду шли празднично одетые люди, радостно приветствуя встречных опять же крепкими праздничными поцелуями. Прежде, чем дойти до желанного кабака, который недавно открыли возле Нового Гостиного двора, Еремей облобызался не менее чем с десятком хмельных горожан. И ему тоже стало радостно на душе от всеобщего веселья. Крепко ухватился праздник за его душу. Только единожды, неровно застучало его сердечко. Увидел он на противоположной стороне улицы соседа своего плотника Крякина, но тот Чернышева не заметил, и потому сердце сразу же успокоилось.
В кабаке было так людно, что Еремей с большим трудом отыскал себе местечко за широким столом. Сегодня гуляли здесь люди приезжие и не семейные. Те, гуляли, кого не ждали дома после заутренней службы праздничные столы и степенные поздравления родственников.
В кабаке родственников было мало, и потому всем приходилось то души поздравлять только друг друга.
— Христос воскрес, добрый человек! — услышал вдруг за спиной Еремей, когда он попытался пристроиться к одному из столов. — Со Светлым Воскресеньем тебя милый человек! Дай я тебя поцелую.
Кат резко обернулся голос и увидел счастливо улыбающегося неказистого мужичка. Мужичок, не говоря больше ни слова, трижды облобызал Чернышева в губы, и подтащил к своему столу.
— Я вижу, ты тоже здесь один, мил человек, — сразу же у стола торопливо заговорил мужичок. — Я тоже один, давай вместе праздновать. Ты, поди, недавно на стройку пришел? Не видел я тебя чего-то раньше.
— Недавно, — мотнул головой кат.
— А где строите? — поинтересовался новый знакомец, передавая Еремею свою крепко ополовиненную кружку с вином, и не дождавшись ответа, представился. — Иван я, Киселев. За Тверью деревня моя. Глушь, одним словом. Такая глушь, что мне туда и идти больше не хочется. Чего там делать? С медведем, что ли целоваться? Не умеют там люди жить. То ли дело в городе жизнь. Её с деревенской жизнью, ни под каким видом не сравнишь. Сколько хочешь старайся — всё равно не сравнишь. А ты кто?
— Еремей я, — буркнул Чернышев, принимая кружку.