Всего за 329 руб. Купить полную версию
Жу не отвечает и не оборачивается на него. Натягивает на голову шапку и поворачивает нашивкой назад, чтоб их никто не увидел.
Дом на горушке
Так их никто и не видел до самой горы, на которую махала Ленка, на которой дом за весёлым жёлтым забором, в котором калитки нет, а забор просто вдруг кончается, и к дому ведёт дорожка, выложенная древесными спилами, круглые такие, друг подле друга деревянные чурочки, а сам дом большой, но весь не разглядеть прячется за кустами, которые поросли вокруг. Сирень.
Так их никто и не видел, и они сами никого не видели сквозь дождь, ни человека, ни животного, и только в последний момент, уже перед самым крыльцом вдруг взрывается у ног воздух и заходится злобным лаем.
Жу отпрыгивает с дорожки, чувствуя, как ломает какие-то ветки, а сбоку рвётся, оглушительно лая, большой грязно-белый пёс, клыки торчат из оскаленной морды. Цепь через весь двор, конура у забора. Умная скотина, подпустил к самому дому. Не сбежишь теперь стоит на дорожке.
Тихо. Тихо-тихо, шепчет Жу еле слышно. Пёс не слышит за собственным лаем. Жу чувствует, как внутри всё обрывается с каждым его громогласным «бау!». Страх душит.
Ну, ты чего! Крикни на него! Пусть заткнётся! Ничего он тебе не сделает, он же на цепи!
Брат раздаёт советы. Хорошо ему! Нет, Жу не дышит и не шевелится. Собака рычит, прыгает и целится в ноги. Если цепь оборвётся, сожрёт.
Ну, ты ничего не можешь сделать, чтобы себя защитить?! Брат уже в отчаяньи, а Жу даже ответить ему не в состояние как вдруг дверь грохочет, и из дома слышится окрик:
Но, шали!
Дверь распахивается, но человека за нею ещё не видно, одна белая, полная, мягкая рука, а человек ещё стоит в темноте, щурится на свет, высматривая, есть ли тут кто-то.
Их глаза встречаются человека и Жу. Белое, одутловатое лицо, в темноте за дверью маячит такое же большое и белое, как облако, тело.
Манефа. Манефа Феофановна. Жу понимает это сразу, только видит.
А, приехала! говорит та уже с другой интонацией и даже другим как будто голосом. А чего Колька не подудел-то? Я б вышла, эт самое. Да заходи, заходи. Э, хорош брехать-то! Жучка, фу! кричит Манефа на собаку, но не спускаясь со ступеньки, не выходя под дождь. На ней большое платье, кофта, мягкие тапочки. Не хочется ей под дождь. Собака, видя хозяйку, давится лаем, повизгивает, виляет хвостом и задом но стоит Жу мелькнуть из-за дородного тела, как снова звенит под дождём озлобленный лай. Да заходи, кивает Манефа. Не угомонитси а то. Хорош, охранник!
Жу юркает за дверь лай сразу обрывается, только цепь звенит, собака прыгает, требуя плату. За дверью три ступеньки наверх, деревянные, крашенные коричневой краской и длинный коридор. Домотканые половички на полу. Что-то висит по стенам, что-то стоит у стены Жу не соображает пока ничего. Только чувствует тепло. Кажется, сейчас от одежды пар пойдёт. Стаскивает с ног насквозь мокрые кеды. Пол в доме холодный.
Приехала, а я жду, жду нету. Куда, говорю, делась-то, это самое? Давно бы уже приехать.
Хозяйка закрывает за собой дверь и поднимается по ступенькам, опираясь рукой о стену. Ноги у неё слоновьи, переставляет она их грузно, переваливаясь всей тяжестью с одной на другую. Даже смотреть на неё тяжело.
Что, пу́стом приехала?
Как? Жу вскидывает глаза. Опять встречаются взглядом, и снова странное, пронзительное чувство как будто она внутрь заглядывает, и всё видит. И брата тоже. Жу неприятно от этого. Стягивает с головы красную шапку. Волосы распадаются по плечам, хозяйка как будто еле заметно кивает и входит в другую дверь, справа от ступеней:
Пустом, говорю, вещей совсем нету, самое это, доносится оттуда.
Жу смотрит на брата, тот пожимает плечами.
Да мне не надо ничего.
Эко, не надо! На всё лето ведь. Ладно, что-нибудь найдём, шобол какой-нибудь, как холодно станет. Хозяйка смеётся. Слышно, как кто-то в доме смеётся с ней тоже. Заходи, где ты там?
Жу кивает. Сейчас зайдёт. Никуда не денется. Хотя не хочется. Из-за раскрытой двери шпарит свет, а здесь, в коридоре, полумрак и запахи незнакомые. Не такие, как в первом доме, хотя что-то общее есть, но мягче, приятней. И сухой травой ещё пахнет, а это знакомо. И что-то висит по стенам, непонятные штуки неизвестного предназначения, при взгляде на них вертятся в голове какие-то коромысла, повойники да рукомойники всё, что давно провалилось в небытие, одни слова остались, а тут вот оно, пожалуйста, живёт себе и не знает, что время их вышло.