Немного покрутившись, она свернулась калачиком и легла, перестав замечать собаку. Самур тоже лег в метре от нее, но не свернулся, а вытянул лапы и положил на них голову. Глаза его устало закрылись.
Проходила неслышная, белесая ночь. Когда стало светать, Самур поднял голову. Туман еще более загустел. На шерсти волчицы блестели, как бисер, капли воды. Она спала, полузакрыв хвостом довольную и сытую морду.
Теперь при утреннем свете он мог хорошенько разглядеть ночную подругу.
Черная полоса темнела вдоль спины волчицы. Как и у Самура, чернота переходила по шее на лоб и размыто исчезала у глаз. Тонкий нос и остренькие уши делали ее похожей на волчонка-сеголетка. Когда она подняла заспанную морду, то выражение какой-то детскости и беззащитности появилось на ней и все страшное, что было ночью, показалось несвойственным, невозможным для этого доброго и кроткого создания.
Волчица поморгала желтыми глазами, зевнула и потянулась. Она словно и не замечала около себя овчара.
Самур умилился. Славная и тихая волчица вдруг напомнила ему соседскую собаку в родном поселке Камышки. Такая же по масти, тихая и лукавая, прозванная хозяевами Монашкой за свой нрав, она почти никогда не лаяла и вряд ли успешно несла службу, но пользовалась у хозяев непроходящей любовью. Самура не пускали свободно, он был опасен; со своего места во дворе он часто звал Монашку и рвался к ней, гремя цепью. Но она пробегала мимо, озабоченная и тихая, не удостаивая его даже взглядом.
Монашка... Черная шерсть между ушей, лукавая мордочка с хитрым прищуром желтых глаз. Именно в эти мгновения Самур вспомнил, как люди зовут ту, соседскую, и для себя перенес это непонятное имя на волчицу.
Они вместе сбегали к ручью попить воды и охладить избитые ноги. Монашка позволила обнюхать себя, но, когда нос овчара слегка дотрагивался до шерстинок, она дрожала и фыркала так, словно жизни ее угрожала смертельная опасность. Вернувшись от ручья, Монашка опять легла и сделала вид, что спит. Самур посидел возле и вдруг, вспомнив хозяина, тихонько заскулил. А когда из-за приземистого каменного Оштена выкатилось солнце и туман, съедаемый жаркими лучами, поплыл в тенистые ущелья под защиту скал, он медленно, как-то нехотя отошел, оглянулся, еще дальше отошел, но волчица не подняла головы, не удержала его. Тогда Самур обиженно затрусил по мокрой траве вниз, к опушке леса, где находился хозяин, которого он этой ночью предал.
Состояние духа у Шестипалого было, видно, неважным. Останавливался, скулил. Ему не хотелось уходить отсюда. Волчица тянула к себе. Но еще сильнее было желание увидеть хозяина. И это желание пересилило. Овчар опять стал самим собой.
3
- Ну и ну! - сказал Егор Иванович и отложил в сторону белую бритву "Спутник". Бритва продолжала жужжать, а Молчанов уже схватил Самура за холку и подтащил ближе к себе. Пес упирался и глядел не на хозяина, а в сторону. Конечно, он виноват, что ушел на всю ночь, но это, в общем-то, не дает права хозяину делать ему больно, в конце концов, и у него ведь имеется своя личная жизнь. И тем не менее сейчас придется перенести боль, Самур это прекрасно знал. Не первый раз приходит израненный.
Егор Иванович вынул пузырек с какой-то жидкостью, разгреб шерсть на спине пса и, вздохнув от жалости к нему и морщась, словно самому больно, залил рану жгучим, противно пахнущим лекарством из березового дегтя, масла и каких-то трав. Кожа у Самура мелко задрожала, он судорожно сжал челюсти, чтобы не поддаться искушению и не схватить своего лекаря за милосердную руку.
- Эк тебя угораздило! - безобидно сказал лесник, обнаружив еще одну рану на горле. - Твое, брат, счастье, что шерсть густа, а то лежать бы тебе на мокрых камнях.