На это они мастера, рванут так, что кожи не сыщешь потом. А ну, повернись, я тебя осмотрю...
Когда процедура лечения окончилась, Молчанов пододвинул к Самуру лопухи и открыл застывший кулеш. Только сейчас, увидев пищу, пес почувствовал, как страшно он голоден. Сдерживая себя, Шестипалый обнюхал свой завтрак и уже дальше не выдержал: с жадностью проглотил мясо, кашу, старательно вылизал лопух и только тогда благодарно и устало вильнул мокрым, отвисшим хвостом: "Спасибо, хозяин..."
- Спи, вояка, а я обойду опушку, погляжу, что и как. - Молчанов погладил собаку по лбу, дотронулся до ушей.
Эта ласка совсем растрогала овчара, он почти забыл о ночном бое и столь неожиданном для себя знакомстве с Монашкой. Он даже поскулил, выражая несогласие с решением хозяина. Почему бы им обоим не пройтись вдоль опушки? Лишним он не будет. И вообще зачем расставаться?
- А кто имущество охранит? - спросил Егор Иванович, тотчас поняв, о чем скулит Самур. - Вот то-то и оно. Лежи. Отсыпайся. Налегке-то я скоро вернусь.
Он ушел, разрывая грудью поредевший туман.
Шестипалый потоптался у потухшего костра, лег и тут же уснул.
Солнце работало вовсю.
От земли, от скал и камней на южных склонах валил пар. Высыхала трава, звенели, встряхиваясь, колокольчики, над кустами с легким треском парили повеселевшие стрекозы. Туман еще держался под кронами буков, но лучи беспощадно просвечивали лес, выбеляя стволы, заигрывали с мрачными пихтами и заставляли всех представителей птичьего царства, озабоченных повзрослевшими и потому очень непослушными птенцами, забывать в эти утренние часы свои невзгоды и носиться взад-вперед и петь, как они пели весной, в счастливые месяцы светлых ночей и буйных гроз. Словом, отличное утро, мирное такое, горячее, наполненное жизнью.
Но Егор Иванович Молчанов недаром провел среди гор и лесов более трех десятков лет из своих сорока четырех. Его не могла обмануть, а тем более убаюкать ясная благодать, эта показная разнеженность природы. Преступники не выбирают для злодейства только черные ночи с грозой, они не считаются ни с весной, ни с солнцем. Поэтому Егор Иванович шел осторожно, держался в тени и не спускал глаз с подозрительных деревьев и густых орешников.
И все-таки не глаза, а острое обоняние предупредило его об опасности. Ветерок, прибежавший на помощь солнцу, чтобы скорее обсушить и привести в порядок размоченный лес, этот озорной ветерок накинул вдруг слабый запах дыма, усложненный какой-то примесью. Похоже, что недалеко горел жаркий костер, на котором коптили мясо. Чуждый лесу запах и потому особенный, вызывающе-заметный в чистом воздухе высокогорья.
Егор Иванович остановился и тут же пожалел, почему не взял с собой Самура. Сейчас что-то будет.
Крадучись пошел он через лес, навстречу слабому запаху. Белые, с легкой прозеленью стволы бука уходили ввысь метров на тридцать и создавали там зеленый свод лесного храма, торжественного и строгого, каким может быть по-настоящему только храм нерукотворный.
Запах усилился. Он шел из одной особенно густой заросли лещины. Впереди подымался метров на шесть каменный взлобок. Он вырывался из буковой тени и потому густо зарос кустами. На него предстояло подняться.
Что там, за кустами, Молчанов не знал, но догадывался, какую смертельную опасность для него может таить место, где горит запретный костер. Все-таки он начал подходить к возвышенности, переходя от ствола к стволу, оглядываясь и держа карабин на изготовку.
Легкий свист вдруг раздался левей бугра. Лесник мгновенно отскочил за ствол и высунул вперед карабин. Свист повторился. Значит, заметили. Потом минутная тишина. В той же стороне мелодично запел серый дрозд. Запел - и вдруг на какой-то ноте запнулся, умолк.