Берхард неожиданно сделался серьёзен.
— Мятеж — то просто мятеж, — пояснил он сухо, — У него и названия нет. Здешний маркграф Лотар против Божьих и императорских законов пошел, дело-то средь знати обычное. Мало того, еще и баронов своих увлёк. Ох, много беды своим подданным принёс, мессир…
— Мятеж ведь, кажется, подавили?
— А то как же. Только не императорские войска. Сам же Паук и подавил. Пришел на помощь, значит, как и положено доброму соседу и христианину.
Это проклятое слово царапало еще сильнее, чем «мессир», но Гримберт старался сохранять на лице выражение вежливого внимания. Глупо. Словно он находится на обеде у Папского нунция. Этот болван Берхард плевать хотел на его лицо, в мимике он разбирается не больше, чем в придворном этикете.
Глупо, мессир Паук. Держи себя в руках.
— Сшиблись туринцы с мятежниками так, что только звон пошел громче колокольного. Рыцари друг дружку сжигали, пехота строем на строй шла, а пальбы было так много, что старик Святой Пётр, пожалуй, до сих пор свои чертоги от дыма проветривает…
— Я слышал, маркграф Лотар де Салуццо запросил пощады.
— Как есть, запросил, — подтвердил Берхард, — Раскаялся посреди боя, встал на колени и сердечно просил императора простить его за недостойное поведение. Будь он обычным пехотинцем, ему бы голову тесаком отрезали бы, пожалуй. А может, кости переломали бы обухом и скинули в канаву помирать. Но между сеньорами так не положено. Его величество император милостиво согласился простить своего вассала, а Святой Престол наложил покаяние и велел более против трона не идти.
В голосе Берхарда Гримберту послышалась злость, еще более едкая, чем хозяйское вино. Этому Гримберт удивлён не был. Он сам помнил события пятилетней давности куда лучше, чем хотел бы. Тогда они казались ему мимолётными, малозначимыми, сродни второстепенным техническим деталям в протоколе тестирования рыцарского доспеха. Только отдельные сцены и выбивались из мутного вороха воспоминаний острыми углами.
Маркграф Лотар де Салуццо. Депеша от императора, скрепленная его личной сургучной печатью, алой, как еще не пролитая кровь. И, конечно, Железная…
— …Ярмарка. Это уже после мятежа началось, — Берхард хрустнул какой-то костью, — Паук решил в Салуццо память о себе оставить. И задал урок всем, кто в мятеже участвовал. Баронам, рыцарям да прочим. На них-то императорское прощение не распространялось, как смекаешь. Жуткие вещи творились в то время, вот что я скажу, мессир. Людей увечили так, что вспомнить страшно. А если вдруг страх прошел, можно на улицу выйти и на первую попавшуюся химеру посмотреть. Это же его палачей рук дело. Его выдумка.
— Он наказывал мятежников, — пробормотал Гримберт, надеясь, что в голосе сквозит хоть толика уверенности, — Это была его обязанность перед короной.
— Оно, может, и так, — безразлично согласился Берхард, — Только урок вышел уж больно жестокий. Такое не то, что за пять, за пятьдесят лет не забудется. Большого юмора был покойный Гримберт, земля ему пухом, большого юмора и большой злости. Когда пришли вести про Похлёбку по-Арборийски, у нас в Бра все запасы вина в городе скупили. Три дня и три ночи праздновали без остановки, вот как.
Арбория. Из вечной ночи на миг проступили контуры пылающих улиц.
Иллюзия была так сильна, что Гримберту показалось, будто их пламя обжигает уже не существующие глаза.
— Он погиб, как полагается рыцарю, — глухо произнес он, — В неравной схватке с лангобардами.
Берхард побарабанил по столу пальцами. Судя по глухому звуку, пальцы у него были твердые и тяжелые, как гвозди.
— Тебе виднее, мессир. Только до меня доходили слухи, что помер он как Паук. Бросился бежать, пока его рыцарей кромсали в городе, да и угодил на минное поле. Говорят, на миллион золотых кусочков разнесло. Так-то. В общем, мессир, к туринцам со времён Железной Ярмарки тут отношение не сказать, чтоб доброе. Живой — и хорошо. Но лишний раз лучше не упоминай. Не к добру.
— Я…
Берхард истолковал его замешательство по-своему.
— Со мной можно, — усмехнулся он, — Я-то сам не из местных. Про Жирону слыхал?
Гримберт кивнул потяжелевшей от вина головой.
— Это в Иберии?
— Так точно, — судя по гулкому хлопку, Берхард треснул пятернёй себя в грудь, — На берегу Балеарского моря. Славное море, мессир. Не чета здешнему Лигурийскому!
Значит, слух не подвёл. Ибериец.
Жителей Иберийского полуострова Гримберт в глубине души презирал, хоть и признавал за ними славу лихих вояк, немало крови проливших за империю. Нечистоплотные самодовольные дикари и, в то же время, истовые христиане, они слишком много внимания уделяли роскошным нарядам и блестящим наградам, однако в бою делались беспощадны, как адское воинство. Неудивительно, что именно им удалось перегрызть горло мавританской силе, много веков терзавшей империю с севера.
— Далеко же ты забрался, — пробормотал Гримберт, мысленно проводя линию на несуществующей карте, чем вызвал еще один смешок Берхарда.
— Да уж не паломником шёл. Я из альмогавар.
— На ёмников?