— Инкогнито — это значит, что я держу свое имя втайне.
Смех у Берхарда был неприятным, похожим на треск рвущейся ткани.
— Да уж еще бы, мессир рыцарь, не держал бы! Небось, твои придворные стихоплёты будут рады сочинить балладу о том, как ты жрал крыс и спал на мостовой. Вина выпьешь? Изысканных сортов не держу, но чем промочить глотку — найдется.
Гримберт с благодарностью кивнул. Сейчас он выпил бы даже концентрированной уксусной кислоты, чтобы унять дрожь пальцев и волнение в груди.
— На. Пей. Вино, конечно, не чета тем, что у вас с туринских виноградников, ну так и мы не графья какие-нибудь.
Гримберт задохнулся еще до того, как в полной мере ощутить зловонный аромат жидкости, протянутой ему в щербатой глиняной кружке.
— Почему ты решил, что я из Туринской марки?
Берхард издал не очень-то музыкальный смешок, способный поцарапать излишне чувствительный слуховой нерв.
— А откуда ж еще? В Салуццо давно уже рыцарей не видали, закончились все. Сразу после Железной Ярмарки и закончились. Во время бунта многие с них к маркграфу Лотару прибились, против законов божеских и людских пошли, стал быть. Ну он их и того… Уже пять лет маркграфству Салуццо не дозволяется иметь рыцарей, так-то, мессир.
В устах Берхарда привычное обращение «мессир» звучало неестественно и грубо. То ли виной был иберийский говор самого Берхарда, то ли дело было в том, что слово это произносилось без толики почтения, напротив, с какой-то почти явственной насмешкой.
— Что, если я из Савойи или даже из Лангобардии?
Берхард шумно отхлебнул из своей кружки.
— Допустим, лангобард из тебя такой же, как из меня — каноник. По говору ясно. И не из Савойи, это уж как Бог свят. Савойцы все загорелые, а у тебя кожа что молоко, даже под паршой видно. Вот и выходит, что либо из Прованса, либо из Турина. И, знаешь, мессир, я бы поставил на Турин.
Сообразительный мерзавец. Гримберт внутренне скривился. Безмозглый чурбан, но, как и вся эта уличная крысиная порода, обладает безошибочным чутьём, причём именно там, где это неприятнее всего. Надо будет держать эту особенность в голове и не болтать лишнего. Видит небо, он и так уже наговорил много лишнего в этой жизни…
— Отчего именно Турин? — небрежно спросил он.
Берхард рыгнул, не утруждая себя необходимостью прикрыть рот.
— У нас теперича много народу из Турина обретается, — пояснил он, — С тех пор, как лангобарды с полгода назад Похлёбку по-Арборийски заварили. Как Туринского Паука прихлопнули, так и прыснули остатки его воинства кто куда. Иные домой вернуться хотели, но там уж новый маркграф объявился, как его там… Гендерик.
— Гунтерих, — поправил Гримберт таким же ровным тоном, каким обычно отдавал приказы пажам, — Кажется, нового маркграфа зовут Гунтерих.
— Может и так, мессир, — легко согласился Берхард, думавший, очевидно, о чем-то другом, — Говорят, сущий мальчишка, но норов как у волка. Лютует так, что мало кто из Паучьего войска захотел обратно вертаться. Кто на север подался, кто на юг, в Салуццо… Но если хочешь доброго совета, мессир, лучше б тебе на улицах не говорить, что из Турина будешь. Так оно надежнее.
Гримберт уткнулся в кружку и сделал большой глоток. Вино в самом деле оказалось дрянью. Оно отдавало чем-то едким и зловонным, словно в бочонок добавили гнилой соломы вперемешку с жженым тряпьем. Но в то же время оно было достаточно крепким, чтоб у него сладко заныло в затылке. Даже кровь как будто стала более вязкой и горячей.
— Почему? — спросил он, когда дыхание восстановилось, — Не любят здесь туринцев?
Берхард некоторое время молчал. Судя по звуку, скоблил пальцем скверно выбритый подбородок.
— Сам будто не знаешь. Раньше-то меж Турином и Салуццо дружба была. Соседи же, а соседям дружить положено. Выручали друг друга, торговля, опять же… Говорят, Паук и наш маркграф Лотар даже дружбу водили. Может, и водили. На то они и сеньоры. Только пять лет назад всё это закончилось. Слушай, мессир, а правда, что барон может в церкви пёрнуть — и ничего ему за это не сделается?
— А что случилось пять лет назад?
Самый тяжелый вопрос — тот, на который знаешь ответ. Этот вопрос потянул бы на сорок имперских тонн, так тяжело ворочался язык Гримберта. Но и не задать его он не мог. Если у Берхарда возникнет подозрение, что его собеседник причастен к тем событиям, последствия могут быть любыми. В том числе скверными настолько, что он пожалеет о том, что на замёрз насмерть на улице.
— Сам будто не знаешь, — буркнул Берхард, вновь опрокидывая кружку, — А правда, что барон…
— Не знаю. Пять лет назад я служил на южной границе, далеко отсюда.
— Так что же, даже про Железную Ярмарку не слыхал? — изумился Берхард, забыв про свой вопрос.
Наверно, хотел спросить, может ли барон отливать на площади у всех на виду.
— Слышал, но… смутно. Самую малость. Мятеж вроде как в маркграфстве начался?