Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Но, каким же откровением было узнать, что мои рассказы и путевые заметки читают не только в Америке, но и здесь, в России! Для японцев я был лишь в меру назойливым военным репортером. А русские офицеры признали меня в первую очередь, как писателя. И даже сам Наследник их престола!
Признаюсь, это было очень неожиданно, и чертовски приятно. А после того, как мне довелось увидеть их морскую пехоту и казаков в деле, вопрос про кого писать репортажи, отпал сам собой.
— Приятная неожиданность, это всегда хорошо. Жаль, что неожиданности случаются разные, — по-стариковски пожевав губами, задумчиво проговорил Шлей, — Когда Тедди, после всех размолвок, неожиданно вернул меня на действительную службу и отправил вести в Манилу три сильнейших броненосца с крейсерами, я мог бы подумать о приятной неожиданности. Это было за полгода до Шантунга. Все главное «веселье» началось после. Когда вместо простого демонстративного усиления Филиппинской эскадры и силовой дипломатии на месте, в случае если вдруг возникнет кризис, я оказался перед реальной перспективой присоединения к англичанам. А вместе с ними, — к войне японцев против русских…
— Простите… Разве такая вероятность реально существовала, адмирал?
— Знаете, молодой человек, что такое горячие головы во власти? Вижу, Вы поняли. Скажу одно: я, разобравшись на месте в том, что тут происходит, вылил на таковые не один ушат холодной воды. И не оттого вовсе, что испугался, как клевещут на меня нынче некоторые Ваши ублюдочные коллеги по цеху…
Просто, Джек, ответственным людям на вещи надо смотреть реально. Без прорытия канала через Никарагуанский перешеек, нашему флоту драться с первоклассной морской державой, имеющей базы здесь, на северо-западном побережье Тихого океана, нельзя. Хорошо, это поняли в Лондоне. Ни их Гонконг, ни Вей Хай, ни наша Манила, опорными базами быть не могут. Что уж, про Мозампо говорить? Некоторые предлагали сложить все яйца в одну корзину — Сасебо. Вы знаете, чем это для японцев закончилось…
Но я отвлекся. Так, как же Вам удалось подружиться с Великим князем Михаилом?
— Нет, Уинфилд, нет. Дружбой наши отношения я ни в коем случае не назвал бы. Конечно, Михаил Александрович — человек сердечный, отзывчивый и обоятельный. И по многим его более чем откровенным ответам на мои вопросы, в частности, в последнем большом интервью…
— Это, где «Империя наносит ответный удар»?
— Ну, да. Многие, и как я понимаю, Вы тоже, адмирал, сделали вывод о том, что мы с ним сошлись накоротке. К сожалению, или же к счастью, это не так. Дистанция в нашем общении всегда чувствовалась и оставалась. Другое дело, он сам желал предельно точно изложить свои взгляды на природу навязанной его стране войны и дать нелицеприятные оценки роли отдельных конкретных сил в этом конфликте вне дуэта Россия — Япония.
Что до Вашего предыдущего вопроса, должен сказать: я совершенно не сомневаюсь в том, что наши отношения с русскими должны в ближайшие годы быть под пристальным вниманием действительно серьезных и весьма ответственных людей в Вашингтоне. По-моему, взаимные интересы Америки с их страной в потенциале — поистине громадны!
— Получается, что Михаил Александрович Романов действительно считает решение еврейского вопроса в России делом лишь нескольких ближайших месяцев?
— У меня не было и нет ни малейшего повода усомниться в его честности.
— Понятно… — Шлей задумчиво потеребил кончик испаньолки, — Но, смотрите, Джек: похоже, наше подзатянувшееся ожидание заканчивается, «Азов» выходит. Давайте-ка мы условимся: договорим обо всем после окончания парадной суеты. Кстати. Не возражаете, если я представлю Вас российскому монарху?
— Благодарю, адмирал! С удовольствием. Отныне я крупный Ваш должник.
— Ха! Не расплатитесь, юноша, — задорно подмигнув Джеку, адмирал быстрым шагом направился к своим офицерам, прильнувшим к биноклям и монокулярам.
***
Во главе растянувшейся почти на весь пролив колонны кораблей русского флота, стоял крейсер, на кормовом флагштоке которого гордо реял огромный Георгиевский флаг. Крейсер, чье имя было известно всему миру. Крейсер, за кормой у которого осталось больше боевых миль, чем у любого другого русского корабля, участвовавшего в войне с Японией. Крейсер, грот-стеньгу которого украшали 11 Боевых Георгиевских вымпелов…
Стройный четырехтрубный красавец, чей гармоничный, стремительный силуэт не смогла подпортить даже рудневская владивостокская импровизация — баковая и ютовая 35-калиберные восьмидюймовки за массивными щитами, по форме напоминающими те, что прикрывали пушки «Памяти Азова» до его модернизации в Кронштадте.
Корабль, весь облик которого олицетворял сегодняшний триумф военных моряков Российской державы, приковывая к себе взгляды практически всех участников и гостей Смотр-парада. Но для одного из них крейсер-герой был также и зримым доказательством его личного, персонального триумфа. И человеком этим был вовсе не адмирал Руднев. Больше того, он даже не был русским.
Наблюдая за тем, как среди дымных клочьев отгремевшего салюта царь Николай и его немецкий гость поднимаются по трапу «Варяга», Чарльз Крамп, на чьей верфи и был выстроен крейсер — гордость Российского флота, поднеся к глазам небольшой бинокль, украдкой, чтобы не заметили окружающие, смахнул неожиданно набежавшую слезу.
Сегодня пришел тот долгожданный день, когда он с полным основанием может признаться самому себе, что в многолетней, трудной и рискованной игре он выиграл. Выиграл вчистую! Выиграл, дерзко и авантюрно поставив на «зажиревшую, одряхлевшую кобылу», которую год назад мало кто считал фаворитом развернувшейся морской гонки на Дальнем Востоке.
«Можете быть уверены, мистер Крамп, что расширение Вашего участия в развитии мощностей судостроения и судоремонта на территории Российской империи, находит Наше полное понимание, сочувствие и согласие. И Нам желательно, чтобы Вы приняли посильное участие в этом деле не только здесь, на Дальнем Востоке и на Квантуне. У Нас к Вам есть первоочередные предложения относительно заводов у Черного моря.
С Нашей стороны Вы получите полную поддержку. Государственные гарантии под привлечение заемного капитала, льготы на таможне и налоговые. Наши распоряжения на этот счет даны. Прошу Вас ознакомиться у господина Морского министра подробнее…»
И это было сказано царем при ВСЕХ! Даже при немцах. При Берте Крупп и всех этих монстриках из ее окружения. Ну, что же. Значит, у Руднева и в таких вопросах слова не расходятся с делом: «Мы никогда впредь не будем класть все яйца в одну корзину…»
Восемь лет назад многие, даже его собственный сын и будущий наследник дела, отговаривали Чарльза Крампа от борьбы за российский контракт. Слишком холодными были отношения двух стран, и слишком серьезными были тогда проблемы его фирмы в Филадельфии. Конкуренты наступали на пятки, а Морское министерство, явно с подачи Теодора Рузвельта и его ближайшего окружения, начинало уделять основное внимание работе с государственными верфями. Или с теми из частников, кто готов был потакать госзаказчику во всем.
Но Крамп уперся: он решительно не желал ни вводить в управление своей компании «пенсионеров» из числа вышедших в тираж престарелых выпускников Аннаполиса, ни делить прибыль с участливо подсказанными ему «нужными людьми». В итоге, упрямого филадельфийца с лакомыми флотскими заказами стали обходить…
Теперь все многочисленные страхи и треволнения позади. Как и ужасающая тень извечной российской коррупции, растаявшая, как утренний туман, при словах «Государев интерес». Как и огромная, титаническая работа, выпавшая на долю ему и тем из его соотечественников, кто по его дерзкому предложению рискнули, приехали сюда, во Владивосток, почти год назад.
Многие из них нашли здесь, в России, не только заработок, не только новых друзей, но и собственный дом, личное счастье. Да и сам он успел влюбиться в этот красивейший и могучий край, в его спокойных и сильных людей, по достоинству оценив безграничный потенциал имперского Дальнего Востока для делового, сноровистого человека. Вполне сносно освоив русский, он и сам уже подумывал над тем, чтобы перебраться в Россию окончательно.
Поудобней облокотившись на широкий поручень, устроившийся на левом крыле командирского мостика «Светланы» пожилой американец вполне мог позволить себе полюбоваться разворачивающимся перед его взором зрелищем. Зрелищем, в подготовку которого он внес свой вклад, видимый сейчас всем и каждому невооруженным глазом.