Всего за 499 руб. Купить полную версию
И робко пояснялъ:
— Конструкция всей пьесы требуетъ, чтобы именно тутъ было выражено музыкально то, что служить основанiемъ дальнѣйшаго дѣйствiя…
Методическiй холодный голосъ Направника отвѣчалъ ему съ педантическимъ чешскимъ акцентомъ:
— Можетъ быть, вы и правы, но это ваша личная любовь къ собственному произведенiю. Но нужно же думать и о публикѣ. Изъ моего длиннаго опыта я замѣчаю, что тщательная разработка композиторами ихъ произведенiй затягиваетъ спектакль и утомляетъ публику.
Я это говорю потому, что имѣю къ вамъ настоящую симпатiю. Надо сократить.
Все это, можетъ быть, и такъ, но послѣднимъ и рѣшающимъ аргументомъ въ этихъ спорахъ неизмѣнно являлась ссылка на то, что:
— Директоръ Всеволожскiй рѣшительно возстаетъ противъ длиннотъ русскихъ композиторовъ.
И туть я уже понималъ, что какъ бы ни симпатизировалъ Направникъ Римскому-Корсакову съ одной стороны, какъ бы ни былъ художественно правъ композиторъ, съ другой, — рѣшаетъ вопросъ не симпатия и не авторитетъ генiя, а личный вкусъ Директора — самаго большого изъ чиновниковъ, который не выноситъ «длиннотъ русскихъ композиторовъ».
Но не только русскихъ «длиннотъ» не выносилъ И.А.Всеволожскiй — онъ не выносилъ русской музыки вообще. Объ этомъ я узналъ изъ самаго авторитетнаго источника, когда въ первый разъ на Марiинской сценѣигралъ роль Сусанина въ «Жизни за Царя». Костюмъ этого крѣпкаго сѣвернаго русскаго мужика, принесенный мнѣзавѣдующимъ гардеробомъ, представлялъ собою нѣчто похожее ни sortie de bal. Вмѣсто лаптей принесли красные сафьянные сапоги.
Когда я сказалъ гардеробщику:
— Не полагалось бы, батюшка мой, Сусанина играть въ такомъ костюмѣ; это, вѣдь, неправда, — завѣдуюшдй гардеробомъ посмотрѣлъ на меня, какъ на человѣка, упавшаго съ луны, и заявилъ:
— Нашъ директоръ терпѣть не можетъ всѣэти русскiя представленiя. О лаптяхъ и не помышляйте. Нашъ директоръ говоритъ, что когда представляютъ русскую оперу, то на сценѣотвратительно пахнетъ щами и гречневой кашей. Какъ только начинаютъ играть русскую увѣртюру, самый воздухъ въ театрѣпропитывается перегаромъ водки…
Щи, гречневая каша и перегаръ водки — ничего, кромѣэтого, бюрократическая рутина не чувствовала въ той новой русской музыкѣ, которой суждено было вскорѣзавоевать весь мiръ. Рутина эта, прежде всего, мѣшала обновленiю репертуара, торжеству тѣхъ замѣчательныхъ русскихъ композиторовъ, съ творенiями которыхъ тайной связью была связана, повидимому, вся моя художественная судьба и артистическая будущность. Хотя я еще не былъ твердъ въ моихъ взглядахъ на искусство, и раздвоенiе между La donna e mobile и Мусоргскимъ еще давало мнѣсебя чувствовать — инстинктъ все же опредѣленно толкалъ меня въ сторону Мусоргскаго. И къ большому моему смущенiю замѣчалъ я, что и столицы относятся къ этому композитору не лучше Тифлиса. Очень хорошо помню, какъ однажды, за ужиномъ послѣконцерта, на которомъ я пѣлъ музыкальную сатиру Мусоргскаго «Раешникъ», одинъ очень видный музыкантъ, профессоръ московской консерваторiи, сказалъ мнѣне безъ язвительности:
— Скажите мнѣ, Шаляпинъ, отчего это вамъ нравится пѣть въ концертахъ какiе то третьестепенные фельетоны изъ «Московскаго Листка?»
Этого же мнѣнiя держались и влиятельные музыкальные критики. Мнѣвспоминались совѣты: «опирайте на грудь», «держите голосъ въ маскѣ», «не дѣлайте ключичного дыханiя», и я думалъ — такъ неужели же въ этомъ вся суть искусства?
13
Бюрократическая рутина сказалась и на моей личной судьбѣвъ театра. Возлагая на меня надежды, Дирекцiя добросовестно желала дать мнѣвозможность показать себя. Но при этомъ совершенно не соображала художественной стороны дѣла. Надо дать Шаляпину отвѣтственную роль. Какую? Большую. Роль, которая по графику значится за номеромъ первымъ. Подходитъ ли она пѣвцу, по силамъ ли она ему, не окажется ли она для него коварнымъ даромъ, объ этомъ, конечно, не думали.