Всего за 499 руб. Купить полную версию
12
Марiиискiй театръ въ новомъ басѣне нуждался. Въ труппѣбыло, кажется, цѣлыхъ десять басовъ. Такъ что приглашенiе меня въ труппу нельзя было считать техническимъ. Оно могло быть оправдано только художественной заботой о развитiи молодого таланта, какимъ меня, очевидно, признавали. Я думаю, что оно по существу такъ и было. Не нуженъ былъ труппѣбасъ, но былъ желателенъ новый свѣжiй артистъ, котораго желали поощрить въ интересахъ искусства вообще, и Марiинскаго театра въ частности. Естественно, что я имѣлъ основанiе и право надѣяться, что на знаменитой сценѣМарiинскаго театра я найду и серьезное вниманiе къ моей артистической индивидуальности, и разумное художественное руководство, и, наконецъ, просто интересную работу. Къ глубокому моему отчаянiю, я очень скоро убѣдился, что въ этомъ мнимомъ раю больше змiй, чѣмъ яблокъ. Я столкнулся съ явленiемъ, которое заглушало всякое оригинальное стремленiе, мертвило все живое, — съ бюрократической рутиной. Господству этого чиновничьяго шаблона, а не чьей нибудь злой волѣ, я приписываю рѣшительный неуспѣхъ моей первой попытки работать на Императорской сценѣ.
Что мнѣпрежде всего бросилось въ глаза на первыхъ же порахъ моего вступленiя въ Марiинскiй театръ, это то, что управителями труппы являются вовсе не наиболѣе талантливые артисты, какъ я себѣнаивно это представлялъ а какiе то странные люди съ бородами и безъ бородъ, въ вицъ-мундирахъ съ золотыми пуговицами и съ синими бархатными воротниками. Чиновники. А тѣбоги, въ среду которыхъ я благоговѣйно и съ чувствомъ счастья вступалъ, были въ своемъ большинствѣлюдьми, которые пѣли на всѣголоса одно и то же слово: «слушаюсь!» Я долго не могъ сообразить, въ чѣмъ тутъ дѣло. Я не зналъ, какъ мнѣбыть. Почувствовать ли обиду или согласиться съ положенiемъ вещей, войти въ кругъ и быть, какъ всѣ. Можетъ быть, думалъ я, этотъ порядокъ какъ разъ и необходимъ для того, чтобы открывшiйся мнѣрай могъ существовать. Актеры — люди, служащiе по контракту: надо же, чтобы они слушались своихъ хозяевъ. А хозяева то ужъ, навѣрное, заботятся о правильномъ уходѣза древомъ познанiя и древомъ жизни нашего рая. Но одинъ странный случай скоро далъ мнѣпонять, что чиновные хозяева представляютъ въ театрѣисключительно принципъ власти, которому подчиняютъ всѣдругiя соображенiя, въ томъ числѣи художественныя.
Въ театрѣразучивали новую оперу Н.А.Римскаго-Корсакова «Ночь подъ Рождество» — по Гоголю. Мнѣбыла въ этой оперѣпоручена маленькая роль Панаса. Тутъ я въ первый разъ встретился съ Римскимъ-Корсаковымъ. Этотъ музыкальный волшебникъ произвелъ на меня впечатлѣнiе очень скромнаго и застѣнчиваго человѣка. Онъ имѣлъ старомодный видъ. Темная борода росла, какъ хотѣла, прикрывая небрежный черный галстучекъ. Онъ былъ одѣтъ въ черный сюртукъ стариннаго покроя, и карманы брюкъ были по старинному расположены горизонтально.
На носу онъ носилъ двѣпары очковъ — одну надъ другой. Глубокая складка между бровей казалась скорбной. Былъ онъ чрезвычайно молчаливъ. Приходилъ, какъ мы всѣ, въ партеръ и то садился ближе къ дирижеру Направнику, то отходилъ въ сторонку и садился на скамеечку, молча и внимательно наблюдая за репетицiей.
Почти на каждой репетицiи Направникъ обращался къ композитору съ какимъ нибудь замѣчанiемъ и говорилъ:
— Я думаю, Николай Андреевичъ, что этотъ актъ имѣетъ много длиннотъ, и я вамъ рекомендую его сократить.
Смущенный Римскiй-Корсаковъ вставалъ, озабоченно подходилъ къ дирижерскому пюпитру и дребезжащимъ баскомъ въ носъ виновато говорилъ:
— По совѣсти говоря, не нахожу въ этомъ актѣдлиннотъ.