Хитро придумала Зоя Петровна. Это она здесь всем заправляет. "Эксцессы на отделении". Она из них. Все подстраивают, все организуют. Череда событий. Все не случайно. Я в больницу, а здесь Петр. Он бьет Дутова, а сваливают на меня. И меня в изолятор.
Специально, я думаю, Зоя подослала мне этих рабочих, чтобы я смерть увидел. А зачем? Чтобы я боялся. Запугивание – это самый эффективный способ воздействия на сознание. Меня трудно зомбировать – у меня душа есть. Вот и придумали этот спектакль.
Спектакль? А что если Ильич не умер? Да, они просто разыграли его смерть! Инсценировка! И вели себя все очень наигранно – паниковали, бегали, кричали. Дыхание искусственное... Хорошие актеры, ничего не скажешь. Я даже поверил.
И все это, чтобы подбросить мне ключ? Это наживка, крючок – попадусь или не попадусь. Сидят, наверное, сейчас – гадают.
Но если Ильич не умер, то почему мне было страшно ложиться на кровать, где он лежал? Я что, понарошку боялся? Странно, разве страх бывает понарошку? Но если он не умер, то как можно бояться?
Все – галлюцинация.
"Ты сам галлюцинируешь или закидываешься?"
Мои мысли играют в лапту.
*******
По моим расчетам сейчас около четырех часов утра. Все уже должны спать. Я вставляю ключ в скважину, поворачиваю его, и дверь открывается.
В коридоре темно и пусто. Изоляторы – один, другой, третий. Я прохожу мимо них к следующей двери, она ведет на отделение.
Вставляю ключ, поворачиваю его, дверь открывается. Ноги подкашиваются, не слушаются. В голове винегрет. Ощущение, что в нее через уши залили свинец.
Я пытаюсь ступать тихо, чтобы никого не разбудить. Пусть спят. Сон дает силы. Им нужно спать. У них совсем нет сил. Они все покойники.
Бегство. Я осуществляю побег. Или я попался на удочку обмана? Может быть, меня уже поджидают с веревками, смирительными рубашками, шприцами? Что они хотят со мной сделать, когда поймают? Зачем я им нужен?
Я прохожу мимо дверных проемов, смотрю внутрь палат. Там койки. Они стоят совсем рядом друг к другу, словно толпятся. На них люди. Что они тут делают? Зачем они тут?
До меня доносятся стоны и всхлипывания. Место скорби... Куда я бегу? Что ждет меня за пределами этой больницы? Безумный мир?
Мне страшно. Мне кажется, что за мной следят, что тишина обманчива, что все только притворяются спящими, а на самом деле, просто ждут. Они ждут, когда я дойду до конца, к выходу. И тогда они повскакивают со своих кроватей и будут кричать: "Попался! Не уйдешь!" Они будут смеяться тому, как ловко они меня надули.
В конце коридора стол дежурной медсестры. За ним никого. Тусклым желтым светом горит маленькая лампа.
Почему я не сказал Зое Петровне, что Петра собираются убить? Я, наверное, должен был сказать. Если я не предупрежу о заговоре, а его убьют, значит – это я его убью. Мог спасти человека, а не спас. Я – убийца в мире мертвых.
Так есть "свобода воли" или нет? То, что я сбегаю, – мой поступок или божественное требование? Бог требует, чтобы я убил Петра?.. Я могу его спасти, или это тоже иллюзия? Как разобраться? Как понять? Провидение или личный поступок?
Я могу выбирать или должен следовать своей мысли?
Почему Стае не воспользовался своей ручкой? Ведь хотел, я точно знаю. Конечно, хотел. Не мог не хотеть. Но не воспользовался. Ему страшно. Это его "свобода воли", или это Бог?
Заслуживает ли Петр смерти? А мир? На мне будет два убийства? Я убью Петра и убью мир? Но Петр лично мне ничего плохого не сделал. А мир?
Я хочу уничтожить мир. Ваня уничтожил свой мир. Что теперь с Ваней? Что будет со мной? Зачем я хочу уничтожить мир?
О чем меня спрашивал этот белый?
"Митя, ты точно уверен, что хочешь разрушить мир?"
Я уверен? Нет, я не уверен. Зачем же я собирался это сделать? Потому что мир плох. Да, поэтому. Но что он сделал мне плохого?
Я остановился у стола дежурной медсестры. И мои мысли остановились. У меня не было ответа на этот вопрос. Я не знал, что мир сделал мне такого, за что я должен его убить.
Но что тогда я делаю? Куда я иду? Может быть, я и вправду сумасшедший, если собираюсь убить того, кто ничего плохого мне не сделал?
Слезы покатились у меня из глаз. Ноги не держали совсем. Я лег на пол и пополз.
Я тихо полз к двери, к последней – с отделения. Дальше будет еще несколько дверей на лестнице, и все – выход. Но лестница уже не считается. Если ты один на лестнице – это верный признак, что ты сбежал. Я бегу...
Я лежал под дверью на выходе с отделения и смотрел вверх, на замок. Вставить ключ, повернуть, открыть. Безумие. Куда я бегу?
Вдруг страшная тень мелькнула надо мной. В ужасе я прижался спиной к двери.
От кого ты бежишь, человек?
В кромешной темноте прямо передо мной стоял Диоген, размахивая своим платком у моего носа.
– От кого ты бежишь?! – он повторил свой вопрос.
От испуга и общего напряжения во мне словно что-то лопнуло. Я стал проваливаться в темноту...
День шестой
Когда я очнулся, светило яркое солнце. Я понял это, не открывая глаз. Сначала мне показалось, что я умер. Рай?
– Вот, все безобразничает, – услышал я над собой женский голос. – Стащил где-то психиатрический ключ и чуть не сбежал этой ночью. Куда бежать собрался? Непонятно.
Зоя Петровна. Не рай.
– Странную работу вы себе выбрали... – я слышу голос Анхеля.
– Да, странную, – соглашается Зоя Петровна. – Словно в закрытую дверь ломишься. С ними, как с детьми малыми...
– Тяжело вам? – спрашивает Данила.
– Мой учитель, – отвечает Зоя Петровна, – любил повторять слова Екклесиаста: "Если Бог хочет покарать человека, Он лишает его разума". И добавлял: "Поэтому мы помогаем самым обездоленным, от которых даже Бог отказался". Звучит, конечно, не без пафоса. Да и не сказать, чтобы я в Бога верила. Так... Но это правда.
– Вы говорите об этом с обреченностью, – сказал Данила.
С обреченностью... – повторила Зоя Петровна. – Ну, видите как... Мы, с одной стороны, все понимаем – психическое расстройство, химические нарушения в нервной ткани и так далее. Но с другой стороны, иногда смотришь на них и думаешь – почему они лучше, чем нормальные люди?
– Лучше... – уточнил Анхель.
– Честнее что ли? Или добрее? – Зоя Петровна пыталась подобрать нужно слово. – Вот Дима, например. Он у нас уже три раза лежал. Все время хочет мир уничтожить – то так, то эдак. А сам очень светлый. Внутри. Понимаете? И каждый раз он что-нибудь хорошее делает. Для людей. Для других больных или для персонала. После этого ему всегда лучше становится. И мы его выписываем. До следующего раза...
– Вам не кажется это странным? – спросил Анхель. – Эта закономерность? Вы не думали об этом?
– Трудно о них думать. Голову можно сломать. Вдруг мне все это только кажется, а на самом деле просто болезнь. Сейчас плохо, пролечим – станет получше. Не знаю... Я сегодня попросила нашего консультанта прийти. Очень хороший психолог. Пусть поговорит... Ну ладно, оставлю вас. Сумасшедшая неделя, что ни день, то какое-нибудь ЧП на отделении. А я еще сегодня дежурю сутки...
– Спасибо, – поблагодарил Данила. Повисла тишина.
– Это вам спасибо, – сказала вдруг Зоя Петровна, и дверь за ней закрылась.
Я поднял веки. Анхель и Данила. Стоят, смотрят. Я понимаю – у них для меня новость. Но это совсем не новость, скорее ее отсутствие.
– Вот, – Данила вынул из кармана пиджака дверную ручку и протянул ее мне. – Та самая.
Я взял ее. Тяжелая. С виду обычная. Старая, правда. Но обычная. Дверная ручка, как дверная ручка. Ничего особенного.
Я почувствовал нестерпимую боль в груди. Этот "ключ мира" – ничто. Неплохой улов для искателя металлолома – и все. В больничном ключе больше проку.
Я пытаюсь вспомнить свою формулу и не могу. Почему я ее не записал?! Я боялся, что ее прочтут. Я ее запомнил. Крепко. Но сейчас не могу вспомнить...
У меня ее выкрали? Выкрали?! Обезоружили? Зазомбировали? Или нет, просто забыл? А была ли она вообще? В голове крутится: "Е = mс2". И все...
– Не подходит? – спрашивает меня Анхель, хотя уже и сам знает ответ.
Я плачу. Дышать нечем. Мышцы на моем лице превратились в гримасу. Посмертная маска. Сейчас кожа не выдержит напряжения и порвется.
Это конец. Это абсолютный конец. Я – сумасшедший...
Зачем они пришли? Чего им от меня надо? Я просто болен. Я тяжело болен. Мой разум болен. "Если Господь хочет покарать человека, Он лишает его разума". За что?!
– Митя, ты все еще думаешь, что хочешь разрушить мир? – спрашивает Данила и подсаживается ко мне на кровать.
– Если Господь хочет покарать человека, Он лишает его разума, – повторяю я. – Покарать...
– Митя, я знаю, что ты не хочешь разрушать мир. Это неправда. А в чем правда? – Данила смотрит на меня внимательно и по-доброму.
– Нужно понять, понять... – мучаюсь я.
– Понять что? – продолжает Данила.
– Понять, что я должен сделать... – я напрягаюсь.
Я не знаю, что я должен сделать. Но я что-то должен сделать. Но что?!
– Митя, ты знаешь такое чувство... – Данила просит меня подключить свое воображение. – Ты кого-то очень любишь, а он все делает не так? Знаешь?
– Да, – отвечаю я, мне кажется, что я знаю это чувство.
– И какой у тебя первый порыв?
– Хочется его убить, – говорю я.
– Из любви... – продолжает Данила.
– Да, из любви, – я соглашаюсь.