– Ну я, – ответил Витек. – А чё было делать-то? Аппарат уперли, а решетку некуда девать. Да и нормально она тут встала. Тут такая щель, как специально! Видишь – стоит, не падает. И нормально.
– Витек, я тебе дам нормально! Это же "изолятор"! – закричал на него старший. – Он для буйных! Понимаешь?! Для буйных! А если б кто из них догадался посмотреть, как ты тут эту решетку присобачил?! Или просто сиганул в окно со всей дури?! А если бы она кому-нибудь на голову упала?! Кому отвечать?! Мне?! Что я такого дурака в бригаду взял?!
– Да ладно... Ну чё ты?.. Не кипятись. Ничего же не случилось. Чего теперь воздух трясти... – бормотал Витек.
– А срок не хочешь?! Годка три – "по халатности" и "преступной неосторожности"? Слабо?! – не унимался старший.
Вот слов-то набрался умных... – недовольно ворчал Витек. – "Халатности", "неосторожности". Я на зону уже дважды ходил – ничего. Нормальное место. Судьба значит такая. От судьбы не уйдешь...
Я был в шоке. Моя клетка все время была открыта. Я мог убежать... В любую минуту! Связать простыни, закрепить на батарее и сбежать. Я сам себя здесь держал!
"Вот видишь, ты просто все усложняешь. Где не нужно", – прозвучал в моей голове голос Анхеля.
– Сволочь, сволочь! – заорал я в открытое окно коричневому, разгуливающему по двору. – Почему ты мне не сказал?! Почему?!
Я был в отчаянии. Он же не мог не видеть, что решетка не зафиксирована! Он у нее столько времени околачивался! И ничего мне не сказал! А я его спрашивал! Я ведь у него спрашивал... Сволочь!
– Эка, глянь, – Толян показывал на меня пальцем. – Вот парня колбасит не по-детски!
– Блин, это у них "тихий" называется! – старший выругался.
– Почему ты мне не сказал?! – кричал я. А коричневый только разводил руками и пятился.
Я обхватил голову. Кому верить? Кому верить?! Я ему поверил, и вот результат – он меня обманул.
– Что ты разводишь руками?! Что ты делаешь виноватое лицо?! Не знал он, видите ли, не знал! – я кричал, и мне было наплевать, что тут эти рабочие, что они меня слышат, что они думают, что я сумасшедший. – Ты не знал, и я не знал. Но ты там, а я сижу здесь...
И тут меня словно молнией ударило. Я не знал, и он не знал. Но он мог знать, а я не мог знать. Он знает только то, что знаю я. За все время он не сказал мне ничего, чего бы я не знал. Он – моя галлюцинация!
– Сволочь, сволочь! – меня трясло.
– Позвать что ли медсестру? – спросил Витек.
Я оглянулся:
– Нет, не надо. Не зовите. Пожалуйста. Я сейчас успокоюсь. Я сейчас успокоюсь. Сейчас пройдет. Не надо медсестру...
*******
Полдня они устанавливали эту решетку. Долбили стену, вводили в отверстия металлические штыри. Потом приваривали саму решетку.
Я сидел смирно. В углу. Обхватив колени. Было холодно.
– Ох, что-то устал я... – сказал старший и отошел от окна, держась за левую половину груди. – Нехорошо мне.
– Что-то ты побледнел, Ильич... – заметил Витек.
– Шестьдесят в этом году. Совсем старый стал, – отозвался Ильич.
– Ну это ты брось, – Толян снял маску сварщика. – Может, лекарство какое-то нужно? Валидол там...
– Ничего. У меня нитроглицерин есть, – сказал тот, достал из кармана блистер и принял таблетку. – Еще повоюем...
– Повоюем, Ильич! – Витек продолжал орудовать большими стальными кусачками. – Повоюем.
– Вы знаете что, мужики, – Ильич улегся на мою постель. – Вы живите правильно. Так лучше.
– А что значит "правильно"? – ухмыльнулся Толян.
– Тебе, Толька, пить надо бросить. Совсем ведь сопьешься. А тебе, Витька – жену завести. Без жены плохо. И дети нужны. А так, что? Ничего ведь тебя не держит. И работать надо на совесть. Чтобы не стыдно было. И в церковь ходить надо.
– Ну вот опять, развел свою философию... – протянул Витек.
– Это не философия, Вить, – Ильич закашлялся. – Это жизнь.
– А нафига оно все нужно, если пить нельзя и баба тебя пилит? Вкалывать от заката до рассвета да голодранцев плодить? Нафига?..
– Чтобы след в жизни оставить. Чтобы осталось после тебя что-то. След... – ответил Ильич.
– А что осталось-то? Вот останется тут решетка, и чё? Или сынок какой-нибудь, засранец. Ты его вырастишь, выкормишь, а он тебя на три буквы пошлет, – Витек шмыгнул носом. – "След..." – тоже скажешь! Ты что, думаешь, мой Викторович придет посмотреть на эту решетку: мол, где тут мой батя приложился? Эх... В дурдоме решетки на окна ставить... Вот жизнь.
Ильич стал как-то странно дышать. Словно через силу.
– Да, предъявить-то особо нечего... – согласился Толян. – И что твоя жизнь, Ильич? Вот ты троих настругал. Не пьешь уже. Бригадир. В церковь ходишь. И что с того? Кому оно
все надо.
Ильич шелестел блистером. Он принял еще две таблетки.
– Надо, – отрубил он осипшим голосом. – Кто ж Божий промысел знает? Как есть, так и должно быть. У Бога отчета не спрашивают.
– Ей, Ильич, – Толян обеспокоился. – Что-то ты совсем... Эй! Ты слышишь меня, нет?
Ильич не отвечал. Мужики подбежали к кровати:
– Ильич, ты чё? Ильич! Врача надо звать! Началась суматоха. Прибежали медсестры.
Послали за терапевтом. Вызвали сантранспорт. Ильичу делали искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.
В сознание он не приходил. Только синел все больше и больше. Терапевт появился минут через десять-пятнадцать и констатировал смерть.
Мужики причитали. Сестры охали. Санитары вынесли тело.
Когда Ильичу делали искусственное дыхание, из кармана его штанов вывалился больничный ключ. Он здесь один от всех дверей. Я спрятал его в кулаке. Вытянутая металлическая трубка с приплюснутыми краями. Словно патрон. Последний патрон...
Наследство Ильича.
*******
Я лежу на постели, на которой сегодня умер Ильич. Сначала я боялся на нее ложиться. Но на полу холодно.
Вот как – жил человек и умер. Вся жизнь. Конец. Пришел мне решетку вставить, чтобы я не убежал. А ключ оставил. В мире все так. Цель и результат – вещи разные.
Я еще никогда не видел, как умирают. Живьем не видел. Видел по телевизору, как смертные приговоры приводят в исполнение. Но так – нет. Интересно представить себя покойником.
Мне почему-то жалко Ильича. Странно, я ведь совсем его не знал. Почему мне его жалко? И почему меня только сейчас испугала эта постель. Может, в ней и до этого кто-то умер, но я не боялся. А теперь вдруг испугался.
Сколько еще таких людей, которых я совсем не знаю. Они живут и умирают. Каждую минуту, наверное. Может и чаще – каждую секунду. Раз – и кто-то умер. Почему я не печалюсь из-за этого постоянно?
Теперь у меня есть ключ. Ключ – это свобода. Я дождусь, пока все уснут. Петр проведет "строевые занятия", попьет чифир и вырубится. А я уйду. Просто уйду. Спокойно. Ничего не боясь.
Петр допьет чифир. Он еще завтра будет его пить. Завтра – последний раз. Потому что его задушат. Петр умрет. Петра не жалко. Умрет – и ладно. Он недобрый. Ильич был добрый, его жалко.
Кто-то поступит в больницу и будет спать на кровати Петра. Кровати же не выкидывают, когда кто-нибудь на них умирает. И этот новенький не будет знать, что на его кровати Петр умер. И ему не будет страшно. Интересно, а Петру сейчас не страшно?
Сегодня он будет спать на кровати, на которой завтра умрет. Страшно спать на кровати, на которой ты умрешь? Наверное, страшно. А ходить по улице, где ты можешь умереть? Почему люди не боятся? Мы можем умереть где угодно.
Никто не знает, где он умрет. Разве Ильич знал, когда входил в мой изолятор, что умрет здесь? Нет, не знал. И не боялся. А умер. Смерть вокруг. Смерть – неизбежность. Мир умирает постоянно. Он находится в состоянии постоянного умирания. Страшно. Он уже мертвый.
Мне казалось в метро, что кругом мертвецы. Мне не казалось. Кругом были мертвецы. Вокруг мертвецы. Все покойники. Смерть. Страшно. Как жить, если кругом смерть? Куда я собираюсь бежать, если кругом смерть? От смерти не убежишь. Я тоже покойник.
Что это были за люди – черный и белый? ДАО. Чего они от меня хотят? Они говорят, что я Избранный. Кем? Завтра они обещали мне принести дверную ручку Стаса. Если я сегодня убегу отсюда, то останусь без ручки.
А зачем мне ручка? Если ее вставить в специальное отверстие для ручки и повернуть, то мир рухнет. Он – зыбкий.
Я – Ангел смерти.
Глупость. Какая глупость! Я собираюсь дать этому миру то, что у него уже есть. Он полон смерти. В нем живут покойники. Зачем они живут?
"У Бога отчета не спрашивают". Что Ильич имел в виду?
Мои мысли путаются. Я пытался найти за окном коричневого, но его словно корова языком слизала. Он – моя галлюцинация. Я его изобличил в этом, и теперь ему стыдно показываться мне на глаза.
Но разве мир не галлюцинация? Если все зыбко... Если он уже мертвый... Разве он не галлюцинация? Но если он галлюцинация, то и я тоже галлюцинация. Я – своя галлюцинация. Все, что я знаю о себе, это одна большая галлюцинация. Иллюзия. Обман.
Не на что опереться.
Что сейчас с Ваней? Он, наверное, стал овощем. Был человеком, а потом – бах! Электрический разряд – и он овощ. Исчезла галлюцинация. Он ушел от самого себя так же, как от меня сбежал коричневый.
Ильич жил и умер. Ваня был человеком и стал овощем. Ваню тоже жалко. Он хоть и странный, но хороший. Он никому зла не желал. Ему было стыдно, что он живет. Теперь он будет жить, но ему не будет стыдно, потому что он – овощ.