Затаив дыхание, мы подошли к балюстраде. Ночь была ясная, но темная, и фонари
еще больше подчеркивали глубину черной пропасти, которая разверзалась прямо перед
нами. Я не сказал ничего и, вздрогнув, вдохнул ее диковатый запах.
Чилия, оглядевшись, указала мне на цепочку огней, дрожавших в темноте. Что это
было — корабль? Мол? Из темноты доносились до нас слабые запахи, легкий шум.
—
Завтра,— сказала она радостно,— завтра мы все это увидим.
Возвращаясь в гостиницу, Чилия тяжело висла у меня на руке.
—
Как я устала, Джорджо, как здесь хорошо. Завтра. Я так счастлива. А ты
счастлив? — И она терлась щекой о мое плечо.
Но я ее почти не слышал. Я шел, сжав зубы, вдыхая ласковый ветер. Я был
возбужден, далек от Чилии, я был один в целом свете. На середине лестницы я сказал:
—
Мне еще не хочется спать. Ты иди наверх, а я еще пройдусь по улице и
вернусь.
7
И на этот раз случилось то же самое. Зло, которое я причинил Чилии и из-за
которого я сейчас испытываю безутешные угрызения совести, особенно по утрам, лежа в
постели, когда я ничем не могу заняться и мне некуда укрыться от них, это зло было уже
не в моей власти: я творил его, сам того не замечая.
Я вел себя как глупец, как одержимый и заметил это только тогда, когда все было