Матери явно хотелось перевести разговор на другую тему, но Толик не отступал:
— Значит, послезавтра, — уже не спрашивая, а утверждая, произнес он. Мать промолчала. — И передачку ему понесешь. — И опять она не произнесла ни слова. — Ну иди, иди, — распалял себя Толик. — Может, он теперь не платья, а тебя порежет.
Мать снизу взглянула на него, а потом отложила в сторону шитье.
— Не так все просто, сын, — медленно проговорила она. — Ведь это все-таки мой муж, а твой отец.
— Не надо мне такого отца! — в запальчивости выкрикнул Толик.
— Такого и мне не надо, — ответила мать, выделив слово «такого». — Но, во-первых, он не всегда был таким. Почему ты считаешь это необратимым процессом? Может быть, он еще изменится к лучшему.
— Как же, изменится! Жди!
— А во-вторых, — не обращая внимания на его скептицизм, продолжала мать, — несмотря ни на что, у нас с тобой есть по отношению к нему определенные обязанности.
— Это какие же? — вскинулся Толик.
— Ну хотя бы материальные. Ведь на протяжении многих лет он растил тебя, кормил, воспитывал, приносил деньги в семью.
— Все, что приносил, он за последний год пропил!
Она пожала плечами.
— И все-таки бросать человека в трудную минуту, это, извини меня, непорядочно, чтобы не сказать хуже.
— А ты, мама, случаем, не «толстовка»?
Мать улыбнулась. Видимо, необычная форма слова «толстовец» показалась ей смешной.
— Вы, наверное, по литературе сейчас «Войну и мир» изучаете?
— Прошли уже.
— Оно и видно. Нет, сынок, не «толстовка».
— А откуда же у тебя это всепрощение?
— Нет, я далеко не все прощаю, и ты это отлично знаешь. А потом, не уметь ничего прощать — это, пожалуй, нисколько не лучше, если не хуже, чем все прощать.
— Это все общие слова, а мы с тобой о конкретном случае говорим.
— И я о конкретном. Простить его я, конечно, не прощаю, но и быть равнодушной к его судьбе не могу.