— Ты не придешь завтра посмотреть на нас?
Мать укоризненно взглянула на него:
— Мне же завтра дежурить. Ты разве забыл?
А он, и действительно, забыл. Раз в месяц у матери в больнице в счет какой-то недоработки были бесплатные ночные дежурства. Когда-то Толику даже нравились они: на ночь перебирался из своей детской кроватки к отцу в постель, прижимался к его большому и теплому телу, вдыхал его запах. Отец рассказывал ему какие-то охотничьи истории — сказок отец не знал. Толик слушал их в полудреме, не улавливая смысла, а слушая только родной голос. И так тепло было у него на душе, как и ему самому в отцовской постели.
Но последние два года дни дежурств превратились для него в дни мучений. Стоило только матери уйти на дежурство, как тотчас же за нею вслед уходил из дома и отец, Толик со страхом ждал его возвращения. А возвращался он за полночь, и многое зависело от того, в каком настроении приходил. Если в благодушном — на стол из карманов вываливалась пригоршня конфет или помятая плитка шоколада, если в дурном — тогда на Толика сыпались подзатыльники, затрещины, пощечины, иногда гулял по его спине и отцовский ремень. Сейчас, вспомнив все это, Толик невольно поежился.
— А отец не придет?
Мать, не поднимая головы от шитья, ответила:
— Не придет, пятнадцать суток ему дали.
— Ты откуда знаешь?
— Записку он прислал.
— С кем?
— Приводили к нам в больницу на перевязку одного из них, ну-у... как их называют?
— «Декабристы».
— Вот-вот. Глупое название. Вернее, оскорбительное для настоящих декабристов.
— Так это же, ма, в насмешку. Указ об этом в декабре был издан, вот поэтому и «декабристы».
— Вот одного из них и приводили. Отец твой передал записку с сопровождающим милиционером.
— Что пишет?
— Прощения просит. Про пятнадцать суток. И еще просит прийти к нему на свидание, там допускают.
— Ходила?
— Когда же? Я весь день на работе была.
— Завтра пойдешь?
— Завтра времени не будет. Вряд ли сумею на обед прийти. Ты уж один здесь пообедай, а я там перекушу чего-нибудь.