ПИТЕР. Представь себе — раньше да. Раньше — я останавливал.
РОЛАН. А сейчас?
ПИТЕР. Сейчас? Ничего не хочется мне сейчас останавливать, дети… Лошадка жизни моей еле плетется… (РОЛАНУ) Ты спрашиваешь, чем я занимался все эти годы? Одним — я вспоминал твою мать, гугенот Вася. Нет в мире кабака, где бы я ее не вспоминал. И порта… Я вспоминал ее с докерами Вальпу, с сандинистами. В Сельве, когда я продавал автомобили и когда служил в Красном Кресте, и когда снимал фильм в джунглях Конго. И все понимали меня. Потому что я влюблен, и у меня открытое сердце… Вот чем я занимался. Ты все понял?
РОЛАН. Не совсем…
ПИТЕР (ДЖИНН). За что вы полюбили этого типа? Этого сумрачного субъекта, который все принимает всерьез, кроме своего отца? Которого он считает чудаком. Если не больше…
ДЖИНН. Не знаю. Может быть, из-за этого чудака.
ПИТЕР. Слышишь, шалопай?.. Всем лучшим ты обязан этому чудаку. А теперь еще и ДЖИНН.
ДЖИНН (подняв рюмку). За тебя, Петя!
ПИТЕР (РОЛАНУ). Взгляни, за меня пьют божественные создания! И любят!
ДЖИНН. И любят.
ПИТЕР (РОЛАНУ). Вот видишь… Хотя это и опасно. Да, да… Я опасный тип, ДЖИНН. За любовь ко мне бросали в тюрьму, вели в лагерь… Те, кто любил меня, начинали греметь кандалами.
ДЖИНН расхохоталась.
ПИТЕР. Ты не веришь? Подтверди, Вася! Защити своего отца. Что ты, как воды в рот набрал? Меня было запрещено любить, ДЖИНН. В той странной стране женщины не имели права любить меня. Все сто миллионов…
ДЖИНН. Там была запрещена любовь?
ПИТЕР. Не знаю… Во всяком случае — ко мне.
ДЖИНН. И все-таки одна тебя полюбила?
ПИТЕР. И притом — самая прекрасная!
ДЖИНН. И что же с ней сделали?
ПИТЕР. Ее бросили в Кресты.
ДЖИНН. Кресты?
ПИТЕР. Да, это такое кирпичное здание на берегу Невы, где моя жена провела медовый месяц… Или, если хочешь, медовый год и даже медовую пятилетку… Там все меряют пятилетками…
ДЖИНН. И ты не мог ей петь романсы под окнами?