— Я не открывал ящики.
— Я прочел письма.
— В них нет никакой тайны.
— Я вас обокрал.
Резким движением, стремясь таким образом выйти из туннеля, в котором он отчаянно барахтался, Эли повернул выключатель, и яркий свет ослепил их, заставив прищурить глаза. Они смущенно посмотрели друг на друга и, как по команде, отвели глаза.
Свет прогнал не только полумрак. В воздухе постепенно таяло некое возбуждение, оставлявшее после себя пустоту, и какое-то время они сидели неподвижно, не в силах произнести слово или пошевелиться.
Эли встал лишь затем, чтобы открыть заслонку печи и подложить в огонь угля. Затем он наклонился и помешал угли, бросил взгляд на стенные часы, медный маятник которых словно отсчитывал пульс дома.
Мишель продолжал неподвижно сидеть на своем месте, но именно он заговорил первым.
— Я хотел бы стать вашим другом, — произнес он, отчеканивая каждый слог.
— Даже несмотря на мои признания?
— Особенно после ваших признаний.
— Я предпочел бы ничего вам не рассказывать.
— А я нет. Теперь я знаю вас лучше. И может быть, однажды смогу узнать вас до конца.
— Чего вы ждете от меня?
— Ничего. Чтобы вы помогли мне привыкнуть.
Эли чуть было не спросил: «К чему?»
Но он знал ответ. Мишелю было необходимо привыкнуть к дому, разумеется. В одном из писем содержалась красноречивая фраза:
…если твой отец узнает, что я пишу тебе каждые два дня… что я продолжаю относиться к тебе как к ребенку…
Два больших темных глаза, кротких и встревоженных, как у пса, который ищет хозяина, смотрели на него, и возможно, в этот момент он, в свою очередь, испытал чувство жалости. Или же в нем просто заговорила гордость оттого, что он ощущал себя сильнее?
— Можно попробовать, — пробормотал он и отвернулся.
И тогда, чтобы до конца развеять их смущение, румын пошутил, как мальчишка.
— Кто знает? Может быть, когда-нибудь у меня тоже будет своя жестяная коробка?