— Не больше, чем они не любят меня.
— И вы никогда никого не любили?
— Никого.
— Ни одну женщину?
Он ответил почти без колебаний:
— Нет.
Перед глазами возник образ Луизы, но, откровенно говоря, у него не было ощущения, что он любит Луизу. Возле нее он чувствовал себя хорошо, даже не испытывая потребности разговаривать с ней. В ее присутствии было что-то приятное, успокаивающее. Она была частью дома. Да, в глазах Эли она олицетворяла собой дом, и они могли бы жить здесь вдвоем до конца своих дней, спрятавшись от городской суматохи.
В Вильно он никогда не испытывал такого ощущения покоя и безопасности. Из-за избытка людей в его квартале в его среде конкуренция между ними носила острый, ожесточенный характер; во всем сквозила борьба за выживание, у детей на улицах были взгляды стариков, а девочки уже в пять лет переставали играть в куклы. Долгими зимами, длящимися по полгода и больше, нередко можно было увидеть босоногих ребятишек, барахтающихся в снегу, и сам он не раз дрался с братьями из-за ботинок.
Теперь его прошлая жизнь напоминала ему беспощадное месиво, где люди-букашки пожирали друг друга для того, чтобы выжить.
Именно эти снежные и ветреные зимы сделали его таким чувствительным к холоду, и он мог целыми часами сидеть на кухне, вытянув ноги к печке.
И теперь, проведя полжизни в этом аду, он укрылся в доме мадам Ланж, словно наконец нашел себе убежище.
У Луизы была белая и нежная кожа, кроткий покорный взгляд. Она бесшумно передвигалась по дому и, похоже, едва замечала, что вокруг нее кипит жизнь.
Однажды, когда у него был жар, она положила ему руку на лоб, и никогда еще он не чувствовал подобного умиротворения.
Наверное, это было похоже на детскую мечту: когда он станет преподавателем, то останется жить в этом доме с Луизой, которая будет заботиться о нем. Он не думал о ней как о женщине, только как о спутнице. Он мог бы продолжать работать на своем привычном месте, возле кастрюль с дребезжащими крышками и красных хлопьев пепла, изредка вылетающих сквозь решетку печи.
Стан Малевич и мадемуазель Лола никогда не внушали ему опасений. Они были чем-то вроде безобидной мебели, когда вдруг в дом ворвался враг в лице Мишеля. Эли хотелось причинить ему боль. Иногда у него возникало желание вынудить его уехать, но в какие-то моменты ему начинало казаться, что он тоже стал ему необходим.
— Какую жизнь вы хотели бы прожить? — задумчиво спросил румын.
И Эли гордо ответил:
— Свою собственную.
— А я не знаю. Мне бы хотелось делать что-нибудь самому, не зависеть от отца. Странно, что вы не желаете быть моим другом.
— Я не говорил, что я этого не желаю.
— Хорошо, будем считать, что не можете.
Эли уже собрался встать и включить свет, поскольку они едва друг друга видели, и если бы он это сделал сейчас, их будущее, возможно, развивалось бы совсем по-другому.