От Мишеля он знал, что мадам Зограффи родилась в Варшаве и что она писала сыну на польском языке.
Дорогой Михаил, любовь моя!
Если твой отец узнает, что я пишу тебе каждые два дня, он опять отругает меня за то, что я продолжаю относиться к тебе как к ребенку. Вчера он прибыл в Стамбул. Сегодня утром я получила от него телеграмму. Несмотря на присутствие твоей сестры, которая в этот момент играет Шопена на фортепиано, дом мне кажется невероятно пустым.
Не знаю, научусь ли я когда-нибудь жить вдали от тебя…
Эли необязательно было поднимать взгляд к фотографии на камине, чтобы представить себе ту, которая писала своему сыну такие же страстные слова, какие обычно пишут любовникам.
Он судорожно перескакивал с одного абзаца на другой, выискивая наиболее проникновенные и интимные выражения, от которых к щекам приливала кровь, и когда он перевернул последнюю страницу первого письма, сразу же взял в руки второе. Ему пришлось подойти к окну, чтобы различить строки.
Михаил, жизнь моя, тебя нет уже двенадцать дней, и я…
Мать Эли не могла ему писать, поскольку умерла два года назад. Он не поехал в Польшу на похороны. Эта поездка влетела бы ему в копеечку. К тому же ему совершенно не хотелось туда ехать.
Матери в его родном квартале Вильно сильно отличались от родительницы Мишеля. У матери Эли было четырнадцать детей, и, казалось, она с трудом отличала их друг от друга, особенно в последние годы. Она производила их на свет в комнате рядом с мастерской, пока мальчики играли на улице, а девочки сидели бледные и неподвижные. Малыши копошились вокруг нее, а старшие следили за младшими. В три года она отправляла их на улицу и появлялась на пороге, уперев руки в бока, лишь для того, чтобы позвать их обедать.
Все женщины квартала после нескольких беременностей становились толстыми, бесформенными, с грудью, свисающей до живота, а в старости их распухшие лодыжки мешали им ходить.
Возможно, они по-своему любили своих детей. Они их мыли, укладывали спать, кормили супом, словно в этом заключался смысл их жизни на земле, и вечером, засыпая, Эли слышал, как мать еще долго возится на кухне, пока отец читает газету.
Его отец тоже ему не писал, может быть, стеснялся своей орфографии, а письма его сестры Леи всегда начинались со слов:
Отец просит сказать тебе…
Почти все письма сестры, приходящие раз в месяц, были написаны от имени отца, после чего Леа добавляла от себя:
Я чувствую себя хорошо. В семье столько работы по хозяйству, что, боюсь, я никогда не выйду замуж. Следи за своим здоровьем. Не переутомляйся. Не забывай, что у тебя слабые легкие.
Твоя сестра
Деньги на обучение присылали не они, а еврейская организация, которая по окончании школы предоставила ему стипендию. Позже, когда он получит свои дипломы, ему придется возместить часть этой суммы.
Учитель математики в Вильно считал его самым способным учеником из всех, кого он когда-либо обучал. В Германии, в Бонне, где он провел год, его также выделяли как исключительного студента, и в Льеже он пользовался такой же репутацией. Он редко посещал университет лишь потому, что уже готовил свою диссертацию и через два года, а быть может, даже через год собирался получить докторскую степень.
И тогда он, в свою очередь, станет преподавателем. Он не вернется в Вильно и вообще в Польшу. Скорее всего, он останется жить здесь, где в некотором смысле нашел себе убежище, и, если бы это было возможно, он никогда бы не покинул дом госпожи Ланж.
Мой взрослый маленький мальчик, как я хотела бы прижать тебя к груди…
Ему хотелось прочитать все, и в то же время ему было стыдно за свое вторжение и страшно, что его могут здесь увидеть.
В тот самый момент, когда эта мысль пришла ему в голову, он поднял голову, поскольку услышал шаги на тротуаре, и узнал силуэт Мишеля, направляющегося к двери.