Дробанюк зыркает из-под унитаза: так и есть, плановичка из их треста Козловская, за которой он при случае любит приударить, хотя их отношения и не выходят за рамки простого флирта. Козловская стоит и удивленно смотрит на него.
— Вот не думала встретить здесь! — говорит она и переводит взгляд вверх.
— Фонды вот… выбиваем, — лепечет Дробанюк, готовый от стыда провалиться сквозь землю.
— О-о! — доходит до плановички вся щекотливость ситуации, и она, не сдержавшись, прыскает в кулак.
— Помогаем товарищам, чем можно, — продолжает растерянно бормотать Дробанюк.
— Пока! — И Козловская, быстро уходя, машет ему рукой.
А Дробанюк стоит, придавленный не унитазом, а чем-то пылающе-горячим, что прожигает его сейчас до пят. Затем срывается с места и трусцой устремляется через проходную к «Москвичку». Федя с готовностью подхватывает груз и бережно укладывает его на заднее сиденье. Дробанюк усаживается рядом, чтобы придерживать во время езды. Сердце его гулко бухает, сотрясая все тело, с раскрасневшейся физиономии ручьями льет пот. На Федины вопросы он отвечает невпопад — все сейчас заслоняет удивленное лицо плановички…
Через час он отмыкает свою квартиру, вводя за собой двух мастеровых из бригады Еремчикова. Потрясение от встречи с плановичкой за это время уже почти сгладилось, и Дробанюк все увереннее входит в заранее заготовленную роль.
— Ничего вешалочка, — с удивлением покачивает он головой в прихожей, будто впервые попал сюда.
— Заделано на совесть, — соглашается один из мастеровых.
— Ладно, не будем шнырять по чужой квартире. Неприлично это, — строго говорит Дробанюк. — Наше дело — как можно скорее заменить санузел. Корчуем старье, ребята…
Мастеровые принимаются за работу, а Дробанюк то и дело поторапливает их.
— Вынести б надо, — подсказывает он мастеровым, когда те, сняв санузел, ставят его в прихожей. Потом решительным взмахом руки отвергает свой же совет — A-а, еще чего не хватало! Сами вынесут, не слиняют…
Приходит черед устанавливать новое оборудование, и теперь Дробанюк, контролируя каждое движение мастеровых, призывает их не спешить. Но вот унитаз и сливной бачок на месте, и он, придирчиво щуря глаз, осматривает, словно контролер, сделанное.
— А ничего! — небрежно роняет он. — Не туалет, а комната отдыха. — И торопливо спохватывается — Ладно, убегаем, пока хозяева не нагрянули. Не то еще придерутся к чему-либо.
— Не придерутся, — отвечают те. — Комната отдыха что надо — выходить не захочется…
Отправив с Федей мастеровых, Дробанюк первым делом забегает в туалет, чтобы полюбоваться новой обстановкой. Работа действительно сделана на совесть, унитаз и бачок сияют заманчивым голубым светом. Удовлетворенный Дробанюк звонит жене и с нетерпением ждет ее, чтобы похвастаться обновой. А когда появляется Зинаида Куприяновна, он распахивает дверь опять настежь — вот! Жена в изумлении ахает. Дробанюк бросается к бачку и демонстрирует его работу: вода проливается с каким-то музыкальным журчанием. Глаза у Зинаиды Куприяновны возбужденно блестят — какая прелесть…
В субботу, при гостях, Дробанюк следит за каждым, кто посещает санузел. Горделивым взглядом встречая вышедших оттуда, он заинтересованно всматривается в лица — впечатлило ли?.. Почетного гостя, Василия Васильевича, грузного мужчину с двойным подбородком и властным взглядом, Дробанюк опекает особо. Еще принимая у него пальто, он будто невзначай обронил ему: «Туалет здесь, если что…» Дробанюк боится проронить тот миг, когда Василий Васильевич пожелает открыть дверь обновленного санузла. Увы — проходит немало времени, а почетный гость намерения посетить заветное место не изъявляет, и Дробанюк уже начинает бояться, не упустит ли тот свою возможность.
— Пивка не желаете? — подливает он почаще Василию Васильевичу «жигулевского», надеясь, что оно сможет воздействовать лучше всяких намеков. Но почетный гость, опрокидывая, будто в бездонную бочку, фужер за фужером, остается непоколебим. И лишь когда Дробанюк с унылым чувством человека, у которого в доме не рассмотрели самого интересного, провожая Василия Васильевича, подает ему с вешалки шляпу, тот спохватывается, что забыл сделать самое главное, и торопливо бросается в туалет.
Воспрянувший Дробанюк ждет его возвращения с замершим сердцем. А почетный гость так долго не покидает туалет, что у Дробанюка мелькает тщеславная мысль: наверное, Василию Васильевичу там понравилась нежная, располагающая к неспешности голубизна, расставаться с которой действительно трудно. Когда тот, наконец, выходит, Дробанюк с напряженным вниманием всматривается в выражение его лица, ища в нем умиротворенную изумленность, и… не находит. Напротив, оно буднично пресное, будто ровным счетом ничего не произошло.
— Хорош вечерок был, — бросает на прощание Василий Васильевич. Этот комплимент, которого в другой раз с лихвой бы хватило для удовлетворения хозяйского тщеславия, сейчас кажется Дробанюку дежурной любезностью. Он ждет от почетного гостя совсем другого, но тот, словно объевшийся крот, слеп, удивительно слеп, и его затихающие шаги в лестничном пролете навсегда уносят надежду на хотя бы запоздалое прозрение…
огда дорога в десятке километров от Соек ныряет в зеленый коридор, дремотной, распаренной тишине в автобусе приходит конец. Взрывает ее по своей обычной манере Ухлюпин. Он восседает впереди на приставном сиденье, рядом с водителем, словно капитан на мостике корабля.