— Нет, не уяснили! — Супруг рубанул ладонью воздух. — Да, я согласился на эту жертву ради своей семьи. Но портить вашей дурной кровью родовое древо не дам! Поэтому моим наследником будет младший брат и его дети, а не ваши выродки!
— Ваши, вы имели в виду? — уточнила Тиль, подперев ладонью подбородок.
— Я так и сказал!
— Да нет, выродки же будут не только мои, но и ваши.
Амос остановился посреди комнаты как вкопанный, сцепил руки за спиной, прожигая взглядом ковёр. Желваки, обычно не выделяющиеся на аристократически-округлом лице, сейчас так и ходили у него под скулами, перекатывались камешками.
— Вас бы стоило хорошенько побить, — выдавил он, вдоволь насопевшись. — И никто бы меня за это не осудил!
— А не легче развестись? Семейные дела вы поправили, моего приданого должно хватить на многое.
— И об этом мы говорили. Никогда род Арьере не опозорит себя разводом, — отчеканил супруг. — Скандала я не потерплю!
— Знаете, о чём я только что подумала? Моих собственных средств на адвоката вполне хватит.
Муж не отвечал долго, слишком уж долго. Тиль даже забеспокоилась, не хватил ли его удар от таких-то переживаний. Но Амос всё-таки отмер, повернулся к жене, и на лице у него расцвела обаятельная, даже немного игривая улыбка.
— А никаких ваших средств и нет, — неожиданно спокойно заявил муж. — Вы забываете, дорогая, что теперь, когда старый маразматик гниёт в земле, всё ваше стало моим. Кстати, спасибо за напоминание. Завтра же съезжу в банк и дам необходимые распоряжения. — Супруг поднял руку, останавливая жену, которая попыталась было возразить. — И на вашем месте я бы задумался над своим поведением. Во-первых, эта практика. Конечно, к эксцентричности госпожи Арьере свет давно привык, это уже даже не анекдот, но я-то могу и перестать мириться с этими чудачествами. А, во-вторых, если вам в голову придёт дискредитировать меня, например, решите нанять адвоката или сделаете ещё что-нибудь столь же глупое… — Амос, не переставая улыбаться, развёл руками, как будто не в силах представить, куда может завести родную жену её непроходимая глупость. — Знаете, сколько мне будет стоить признание вас невменяемой? Ни медяка. И кто через год-другой удивится внезапной смерти сумасшедшей? Впрочем, заболеть чем-нибудь неизлечимым вы можете прямо сейчас. Такое горе, смерть любимого дядюшки, да и шумиха вокруг явления этого вашего бывшего жениха, способны подорвать и куда более крепкое здоровье.
— У меня здоровье, как у лошади, — ошарашено пробормотала Тиль.
— Кто знает? — приподнял брови Арьере. — Так часто бывает: болезнь долгие годы гложет человека, но близкие скрывают это ото всех. А потом случается неприятность. Может, вам всё же стоит обратиться к доктору, дорогая? Сейчас же прошу простить меня, вынужден откланяться, ждут в опере.
Супруг подошёл к креслу, двумя пальцами подцепил её руку, на колене лежавшую, запечатлел почтительный поцелуй и так сжал ладонь Тильды, что она едва от вскрика удержалась.
— Спокойной ночи, моя дорогая, — промурлыкал Амос.
И удалился, насвистывая фривольный мотивчик.
Тринадцать лет назад
Море бросалось грудью на скалы, бахало о камни литыми волнами, злобно плевалось в щели пеной, песком и галькой, так, что земля гудела: ровно — у-у-у… — будто в недрах паровой котёл работал. А потом, когда многотонный водяной вал врезался в стену, под ногами вздрагивало, стонало коротко и болезненно — и снова монотонный машинный гул.
Желтовато-серый откос уходил вниз ровнёхоньким срезом, словно кусок пирога оттяпали, только, наверное, таких гигантских пирогов не готовила даже мать великанов в Вечную ночь. Скала тянулась и тянулась вниз: в пяти шагах от края видно только кипящие на прибрежных камнях волны, и тонюсенькая, с ниточку, полоска каменистого пляжа. Хотя на самом деле она была широкой, просто со скалы не видно, а подойти ближе Тиль не решалась. Нет, упасть она не боялась, но стоять на краю такой верхотуры как-то неправильно, не должно здесь быть людей. Их право лишь с галёрки наблюдать.
Вот тучам, серым, но изумительно разноцветным — густо-фиолетовым, жёлтым с едва заметным пурпуром, сиреневым — висящим рваным полотнищем над морем и скалами, тут самое место. И чёрному росчерку альбатроса, беснующегося в туманной дымке над катящимися валами. И шквалистому, порывистому ветру, то замирающему до оглушительной тишины, то дышащему так, что глаза приходилось щурить, рукой придерживая шляпку с впивающейся в горло лентой. Вот этому всему тут точно было и место и время, а человеку нет, не было.
Мягкая ткань приятной тяжестью легла на плечи, укутала теплом, пахнув каминным дымом. Тиль искоса глянула на подошедшего кузена, поправила клетчатый плед, который Карт накинул.
— Ветер холодный, простудишься, — равнодушно пояснил Крайт.