— Ага, я новенький, — сказал я. — Ты Прескотт?
— Мы тут новичков не жалуем, — заявил он. — И ты мне уже не нравишься. Чего вырядился, как шут гороховый?
— А ты почему носишь это? — сказал я, указывая на его тяжёлый коричневый пиджак и жилетку. — У обезьяны прикид слямзил?
Мне казалось, что это довольно смешно, но Бенджамин и Прескотт не засмеялись. Лицо Прескотта побагровело, и он сжал кулаки.
— Никто не смеет называть меня обезьяной, — процедил он сквозь зубы.
Я решил, что его лучше не выводить. В конце концов, это был мой первый день.
— Просто пошутил, — сказал я.
— Матушка твоя пошутила, — сказал Прескотт. — Я гляжу на её шутку.
Бенджамин заржал. Я решил сдержаться и про его мать ничего не сказал.
Несколько ребят пересекли зал, чтобы понаблюдать за нами. На глаза мне попалась совершенно отпадная девчонка в сером платье с длинными, волнистыми светлыми волосами, стекающими вниз по спине. Я показал ей большой палец. Она отвернулась.
— Это ещё что? — спросил Прескотт. Я понял, что он глядит вниз, на мои кроссовки. — Почему у тебя ткань на ногах? Ты что, лесной эльф?
— Это «Эйр Джорданс», — сказал я.
Он сердито глянул на меня.
— Эльф Джорданс? Ты и впрямь думаешь, будто ты лесной эльф?
— Нет. «Эйр Джорданс», — повторил я.
— Что за сапожник будет делать обувку из ткани? — спросил Прескотт Бенджамина.
Тот пожал плечами.
— Может, слепой сапожник?
Оба сочли это превосходной шуткой. Запрокинув головы, они захохотали.
— Это не смешно, — сказал я. — Эти кроссовки стоили моей маме кучу денег.
— Я покажу тебе, что смешно, — отозвался Прескотт, подмигивая Бенджамину. — Дай-ка я проверю твои эльфийские башмачки.
Он взметнул свой огромный башмачище и обрушил его пятку прямо на мой кроссовок — со всей дури.