Все помню, как сейчас. Первый мой раз! Первое проникновение в живой организм!
Ромашова укольчик сделала, и, пока операционное поле замерзало, мы обкладывали его по краям салфетками и говорили о постороннем — о продуктовых, как сейчас помню, наборах, тогда в наших учреждениях не было темы более актуальной: что, интересно, в завтрашнем наборе дадут?
Поднимаю глаза над маской на большие часы на белой стене, говорю Ромашовой:
— Одиннадцать часов семнадцать минут. Разрез!
Ромашова записывает время в протокол. Историческое мгновение — во всяком случае, для меня! Опускаю скальпель. Вожу им по коже.
— Так! Отлично! — уверенно произношу я.
Слышит, надеюсь?
Лежит, во всяком случае, аккуратненько, не дергается... первенькая моя. Хотя радоваться пока нечему. К делу не приступали еще. Знали бы люди, как трудно проникнуть в них, сколько там всяких преград!.. Реже бы болели? Или реже бы оперировались? И не думай такого! Классный хирург делает тысячу операций в год! Вот и настройся на это!
Заглядываю Марине за занавесочку.
— Ну, как ты тут? Не скучала?
Намучилась, бедняжка... даже осунулась. Но — улыбнулась.
Молодчина! Я гордо шел у каталки. У палаты стоял Кошелев... Что-то неласков он! Рядом с ним — начмед Коновалов и при нашем приближении тоже стал хмуриться, демонстрируя, что он тоже недоволен тем, что аппендэктомию дочери Кошелева делал неопытный интерн. Прекрасно знает, что так всегда и бывает, — именно на аппендиксах интерны и точат свои зубы. Но — этот случай как бы особый. Трудно, что ли, похмуриться, если хочешь начмедом быть?
— Давайте в пятую! — скомандовал он.
Пятая, вообще, двухместная, для тяжелых, но не мог же он положить дочь «самого» в общую палату!
С «почетным караулом» мы докатили Марину до места. Там уже ждал зав реанимационным отделением Лурье. Лурье, веселый мужик, незаметно подмигнул мне — мол, дело ясное.
— Подождите, пожалуйста, в зале! — Он кивнул в сторону зала в конце коридора.
Кошелев, хмуро повернувшись, ушел. Коновалов, поколебавшись, ушел вслед за ним.
— Ну, я, думаю, тут не нужен! — Лурье убежал.
Мы с санитаркой вкатили кровать Марины в палату, поставили к стенке.
— Спасибо! — тихо сказала она.
Бедная девочка. Намаялась, видимо, с таким папашей.
История ее болезни лежала на одеяле в ее ногах, я взял папку и, важно хмуря лоб, написал: «Произведена аппендэктомия», в графе «назначения» написал: «Промедол (обезболивающее) на ночь, пенициллин (противовоспалительное) каждые четыре часа, стрептомицин — два раза в сутки». Ничего вроде не забыл.